Если раньше посыльные друзей доставляли мне французскую водку, букеты синих ирисов и парадные запонки в бархатных футлярах, то теперь это – авторские игрушки, комнатные растения и слухи о моей личной жизни в виде забавных открыток.

p.s.: Моя побочная жизнь никогда не была лишена смысла, но всегда оставалась только побочной. И это правильно.

Этот разговор случился ещё в январе нынешнего года – на катке, под музыку Брамса – по дороге домой я набросал его в своей записной книжке… Так, на память. И вскоре забыл. А сегодня почему-то вспомнил…

- Душа?! – воскликнул я и расхохотался. – Откуда ей взяться во мне! В бутылке ирландского виски, которую я распил вчера в своё удовольствие, души больше – души и даже немного божьей воли! Душа… Вон, гляди-ка, снежная пыль искрится серебром и гаснет у самого льда – чем не душа?.. Чистой воды душа, - я взглянул на Неё – длинноногую нимфу с кукольным личиком, в вязаном чепце и белом полушубке – и пригласил на вальс, совсем позабыв о том, что та, почти не стоит на коньках. – Душа! Это ж надо было спросить меня – нечестивца и пропойцу – о душе! Повеселили, сударыня!.. И не волнуйтесь, мы на катке – здесь падать во время вальса считается доброй приметой – не-то к замужеству, не-то к богатству, - прежде чем передохнуть, мы решили сделать ещё один круг и увеличить скорость. – Да где она есть, душа ваша?! Сколько не прислушивался к себе, сколько не всматривался внутрь себя – ничего – тихо, пусто.

- Совсем?.. – спросила она, остановив наше скольжение, и вдруг поднесла свою, спрятанную в варежку, ладонь к моей груди. – Совсем-совсем ничего?.. И не холодно вот так – нараспашку?.. А у меня чай есть в термосе, мы сейчас же выпьем чаю…
- Я слышу биение сердца, чувствую боль в мышцах, понимаю ток крови – это часть меня. Но душа… Движение души едва различимо… Бывает, отзовётся на крик или на злость и снова замирает – где-то под кожей. В такие моменты я как будто становлюсь человеком со странностями, «природным» что ли… Хм, душа… И кто мне скажет, сколько во мне души – этой божьей услуги? – я перевёл дух и закурил (тогда ещё курил). – Хотя, погоди… Однажды, когда мне было очень трудно, очень-очень трудно, единственный человек, кто смог услышать меня, был я сам. Что это?.. Как назвать?..
- Можно, я тебя поцелую? Тихонечко...

( p.s.: Хороший выдался день – светлый, добрый… )

Я хорошо помню тот день, когда впервые собрался перебраться в светлый мир… Купил еженедельник (выбрал самый красивый), обновил гардероб, вынес пустые бутылки, заменил перегоревшую лампочку в коридоре, признался в письме Елене, что никогда не любил её (мне показалось, будто бы конверт лёг на дно жестяного почтового ящика в обветшалом подъезде старого дома слишком громко…), избавился от телефона, сделал ещё какую-то глупость и затаился.
Были со мной только стены, документы и сердечная недостаточность.

Прошло, наверное, около полугода… Еженедельник оставался нетронутым. Купленные рубахи безвременно состарились на своих вешалках. Да и света в моей жизни не прибавлялось… Я продолжал пить с кем попало и, в конце концов, понял, что всё это время, как средневековый идиот, сражался с собственной тенью. Время, время, время!.. Закрутило и понесло. Слепо и глухо, на авось. Душевная боль, огнестрельное ранение, второе дыхание и начало персональной via dolorosa… Я повсюду искал жизнь.

p.s.: Так я познавал первую любовь – болезнь, в которую не вмешивается бог и первую любовь к жизни через злобу в сочетании с треклятым чувством вины за смерть близкого человека.

Заканчивается моя любимая записная книжка – размером с ладонь запазушное собрание эпизодов встреч и расставаний с самим собой – пожалуй, первая такая книжица, которую в течение года я не потерял, не забросил, не проиграл. Никаких расписаний, адресов и дат. Только чувства и настроения – сиюминутное или чрезвычайное – можно сказать, избранное сердца или библия наоборот. Для человека, который уже сегодня обживает своё будущее, подобное отношение к записным книжкам вполне оправдано.

Открыл сейчас на случайной страничке и сразу узнал «свой» столик в любимом кафе, вспомнил аромат какао «шоколадная осень» и как будто снова оказался в том странном счастливом уединении, когда написал:
Сложнее становится отвечать на простые вопросы – всякий раз опасаешься подвести кого-то, кто за душой…

Однажды, мысленно импровизируя на тему своего самого желанного и безмятежного утра, я сказал – (нет, не о списке врагов, свежем белье и шампанском) – о том, что чашечка кофе, доставленная из кухни в спальню поездом игрушечной железной дороги, не должна быть чересчур заметным событием – это лишь милое сопровождение моего неторопливого пробуждения. Так вот сегодня Orient-Express «Париж – Вена», в одном из вагонов которого, наверняка, чаёвничал Шарль де Голль, привёз к моей постели трюфель и пару canape.

- Ах, вот ты где! – воскликнул Адлан тоном рассерженной мамаши с приветом; подмышкой у него был большой плюшевый медведь. – Так я и знал! Заводные паровозики уносят тебя в неведомую страну, где нет ни людей, ни магазинов, ни кофейных автоматов…
- Железная дорога!.. – произнёс я, не скрывая своего восторга. – Единственное, что ещё связывает меня с моим детством – это игрушечная железная дорога. Только посмотри, обормот, какая красота – Ватерлоо в миниатюре! – и жизнь! Повсюду жизнь!

Менеджер магазина игрушек снова и снова запускал для меня волшебный поезд; вокзал вспыхивал крохотными фонарями, зажигались витрины, приходили в движение блестящие рельсы, начинала звучать музыка; перрон торжествовал, свистел паровоз… Я стоял, словно заворожённый, и сердцем, и головой находясь во власти этого крошечного всесильного чуда.

- Я покупаю её, - решительно заявил я. – Покупаю немедленно.
- Ты покупаешь эту дорогу? Вместе с вокзалом и всеми причиндалами?! – удивился Адлан. – А как же медведи? Мы приехали сюда за медведями! В этом магазине самые лучшие в мире…
- Медведя оставь себе, - перебил я. – Игрушечная железная дорога – точь-в-точь такая, какую я часто видел в своих детских снах – вот, что мне, действительно, нужно!
- Удивительно ты устроен, Мишель… После всех передряг – только на моей памяти два ранения, сотни женщин и тысячи бутылок крепких напитков – в одночасье изменить свою жизнь и при этом не превратиться в аристократического зануду…
- Меры не знал, - отозвал я. – Теперь знаю. Всё, старик… всё приходит с персональным чувством меры.

Сегодня получил письмо от друга, в котором тот спрашивает меня, с какими мыслями я ложусь спать и о чём в первую очередь думаю, когда просыпаюсь… Размышлял и улыбался, честное слово. Ведь иногда так хочется поделиться не то что с одним человеком, но с целым миром таким вот сущим пустяком и в то же время совершенно интимным моментом, как мысли в постели. К слову сказать, зачастую именно благодаря мыслям, что провожают в сон или приходят с рассветом, mes sentiments deviennent l'oeuvre.

Я приучил себя ложиться до полуночи – для человека, который ещё полгода назад едва ли не каждый новый день начинал с ночи и рюмки коньяку, такие перемены чрезвычайно важны. Если сна нет, предаюсь новому увлечению – читаю, лёжа в постели – (на сегодняшний день это «Жизнь Арсеньева») – ранее я читал, только находясь в дороге – в поезде, в самолёте – или за столиком кафе, но читать в домашней обстановке, тем паче в постели я не мог – мне казалось, что чтение в постели, это всё равно что исповедь в кухне – чистый обскурантизм… Теперь я так не считаю. Ежели нет настроения читать, я с удовольствием пересматриваю фильмы Клода Лелуша или включаю канал «Культура». Но как бы там ни было, к полуночи засыпаю.
С тех пор, как рано ложусь, я засыпаю с лёгкой душой – последний раз с таким необычайным внутренним миром я отчаливал в сон разве что в детстве. Уже на волне дрёмы позволяю себе воротиться в далёкое тревожное прошлое или напротив, заглядываю в собственное обозримое будущее – лёжа на спине, заложив руки под голову – но все мысли во время засыпания сводятся к одной простой истине – мне очень повезло в жизни, я счастливейший человек… Засыпаю с улыбкой.
Пробуждаюсь с улыбкой. Какие первые мысли появляются в моей голове в этот момент?.. Заслышав возню в спальне, ко мне бежит собака, тёплым языком вылизывает лицо, пятки, ладони – я ласково невнятно бранюсь; из кухни уже доносится аромат готовящегося завтрака – ах, как аппетитно, скажу я вам, пахнет омлет из настоящих деревенских яиц (не устаю благодарить дорогую тётушку Розу, присылающую нам еженедельно эти простые сокровища из Владимирской области); за окном благодать (сегодня у природы предновогодний воздушный марафет, деревья в сахарной пудре, чёрные ветви в хрустальном леденце) – и ещё одним днём ближе к весне, которую жду с особенным нетерпением; сердце спокойно, выстрелов нет… Какие могут быть мысли, дружище!? Блядь, да чтоб я всегда вот так просыпался!..

Post-scriptum:
Мой ответ другу был в несколько раз скуднее и короче этой записи, но тот факт, что я захотел дать развёрнутый вариант письма, уже говорит о том, что отвечать на подобные вопросы, в самом деле, приятно и во многом важно для себя самого.

Июнь выдался блядский… Встречал рассветы с Матильдой. Заводил знакомство с девушкой не от мира сего, которую про себя назвал анной-адамовной. Пил коньяк на набережной с Эвой за её потерянные туфли. Завтракал у Софи. У неё же устраивал погромы. Наконец, в безвинном воровстве давал урок флирта Ленаре - самообладание и блеф в кофейне Сoffee bean.

В июле были часты дожди, а потому мне посчастливилось не только фехтовать под проливным дождём, дабы не пропускать тренировки, но даже удалось вывести свою драматургию летних дождей.
Нередко вспоминал свои письма дорогому учителю, полковнику Шипилову.
Будет и о чём забыть – выезд в Ингушетию, Грузию и Южную Осетию.

Август прошёл спокойно… Моя жизнь начала замечательным образом меняться. Это большие и долгожданные перемены, которые, как говорится, поделили мой мир на «До» и «После». Что же касается записей в дневнике, гм… - да взять хотя бы рассуждения в преддверии осени.

В марте было покончено с интеллектуальным пьянством; я расстался с привычкой трахаться с сигаретой в зубах, и научился ценить время и дорожить личным отношением ко всякому событию, происходящему в моём сердце (в этом, наверное, и выражается персональная свобода – свобода от постороннего – от излишнего внимания со стороны). Я окончательно привык к тому, что кухня – это место встречи хлеба и души. Но убедился в том, что запариваться, твою мать, иногда надо.

В апреле я в очередной раз уяснил для себя, что виски – самый короткий путь от разговора о папе Римском к флирту с официанткой.
Я всё ещё много дрался. Рассуждал о любви, межсезонье и возрасте, вспоминая при этом свои беседы с психологом.
Возвращался в то замечательное время, когда в моей жизни не существовало ничего лишнего.
И, конечно, к годовщине нашей свадьбы выписал самые ценные персональные открытия, сделанные мной на полях первого года семейной жизни.

Май открыл для меня фотографию, через занятия которой я узнал, что у пустых бутылок есть душа.
Ещё раз вернулся в тот день, когда понял, что вкус хлеба не изменился из-за того, что ты кого-то убил.
Едва не влюбился в фарфоровую статуэтку, в которую вдохнули жизнь.
Ощутил внутри себя загадочный – чужой и в то же время знакомый – зов крови в своём спонтанном влечении к девушке, влюблённой в меня; мы спаслись в последний момент.

Приятно сознавать тот факт, что в моём дневнике нет записей, сделанных на волне чистых эмоций. Каждая мысль и всякое чувство, прежде чем стать хроникой, как бы погружается в жизнь, подчас невидимую, но для своего собственного звучания чрезвычайно ценную.
Постепенно подводя итоги уходящего года, я возвращаюсь в лучшее, что было и останется со мной навсегда… Сегодня это январь – февраль. В нескольких строках.

В январе я точно решил, что главное в выборе новой квартиры.
Осознал возраст своего сердца, который исчисляется не годами, но событиями, происходящими в моём сердце с тех пор, как оно впервые наполнилось смыслом и перестало быть глупым пустым и крепким (это понимание перекликается с часто повторяющимся сном).
Пришёл к замечательному открытию: во всех историях сердца непременно есть пятнадцать минут стопроцентного deja-vu – как будто всё это уже было с тобой тысячу ночей и сотни женщин назад – вот только аромат трубочного табака с нотами ванили, марципана, тонга и коньяка всегда неповторим…

Февраль запомнился откровением двух молоденьких женщин в моей постели (слова, которые услышал в ту ночь, по сей день дорогого стоят).
Так случилось, что не мог не вспомнить и уроки обыкновенной мудрости своего наставника подполковника Икара Игнатьевича.
В ожидании весны открывал душу зимнему вечеру, рассказывая свою историю полного затмения под композицию нашего первого танца Hallelujah.

Вот оно – лёгкое и самое доступное из всех удовольствий, которое дарят порой первые минуты пробуждения в своей постели – это понимание своего Настоящего путём доброго осмысления Прошлого; мне вдруг вспомнилась моя холостяцкая жизнь, когда каждое новое утро походило на короткий роман командировочного с буфетчицей привокзального ресторана – кофе, сигарета, часы, чаевые, «я позвоню…» - без тени личного отношения.
Я отогнал воспоминания и стряхнул дрёму. Тёплая кухня, пара дымящихся чашек, близость и поцелуй, передающий мысли о том, как я соскучился по тебе, пока спал…

Часто задумываюсь о том, с каких лет я начал жить… Столько мини-историй вспоминается – ох, боже ты мой! – которые могли бы послужить вступлением к большой жизни. В пять подавился рыбьей костью и едва не умер. В тринадцать внезапно стал взрослым, очень взрослым. В двадцать похоронил сына. В двадцать три инсценировал свою смерть и с полгода провёл за латынью и настольным хоккеем. Можно продолжать, уходя за флажки времени – консервы в костре, чеченский конфликт, охраняемое одиночество… Но сейчас мне тридцать, и моя жизнь как будто начинается сызнова… Хорошо начинается, правильно.
С каких же лет я начал жить?.. Может быть, это и не лета вовсе, а так – мальчишество на молоке – глупые воспоминания? Как необычно иногда понимать собственное взросление…

p.s.: Удивительный выдался год, и пожалуй, один из самых счастливых в моей жизни. О многом уже было написано мной, но сколько ещё чудесных событий, о которых сказать – всё равно что разболтать тайну Господа Бога…

Каким-то совершенно неожиданным образом мои «Наблюдения за тенью» путём черновиков на салфетках и записок на холодильнике привели меня к шляпнику с улицы Роз... Вернее, новый сюжет я увидел во сне, а, проснувшись утром, понял, что уже не успеваю за своим шляпником… Да, не думал, что писать сказки для детей, это своего рода – шахтёрский труд! Заправил в пишущую машинку чистый лист, потёр ладони, напечатал несколько фраз – и пади ж ты! – продал душу рудникам.

p.s.: Здесь, в дневнике оставляю только отрывок (дабы не быть голословным в том, что, действительно, увлёкся жанром сказки). Сказочного – шиш; покамест – жизнь как жизнь – эпистола. А там… время покажет.

( Шляпник с улицы Роз )

Почувствовал необходимость объясниться с самим собой прежде, чем мои ещё только воображаемые «Наблюдения за тенью» – (ни секунды не размышлял над этим названием, оно просто приснилось мне в предутренней дрёме) – начнут обживать свою страницу.
Я прекрасно понимаю, почему со мной происходят столь удивительные и желанные перемены, граничащие с чудом, с волшебством самым естественным образом… Каждый человек хотя бы раз в жизни испытывает нечто подобное.

Меняется отношение к себе как ребёнку и к себе как взрослому, к своему личному пространству, к своей персональной действительности, к своим горизонтам и берегам. И ты уже не останавливаешься в полуобороте с дурацкой мыслью – «охренеть», ответив: «не курю» на просьбу случайного прохожего в сигарете. Не засиживаешься до рассвета за всякой ерундой, а ложишься до полуночи и высыпаешься в своё удовольствие. В любимой закусочной вместо привычного ирландского ланча – сосисок и вискаря – спрашиваешь Earl Grey на молоке и бриошь. И, наконец, перестаёшь отдавать всего себя работе, берёшь длительный отпуск и начинаешь заниматься делом, о котором давно мечтал (причём, для этого совершенно необязательно вешать на шею заячью лапку и сваливать на необитаемый остров).

И если раньше я готов был за ночь выучить санскрит, чем поверить в своё духовное преображение, то теперь принимаю это, как нечто само собой разумеющееся. Полагаю, чем бы я сегодня не увлекался, я увлекаюсь… Человеком.

Излагать свои «Наблюдения за тенью» я буду исключительно на механической пишущей машинке «Москва» 50-х годов, которая досталась мне от моего обожаемого дедушки в компании с серебряным подстаканником, кием для «русской пирамиды» и бильярдной перчаткой и фантастической библиотекой зарубежной классики. Мне почему-то стало легче открывать душу именно старенькой пишущей машинке (к слову сказать, я собственноручно устранил в ней все неисправности). Как говорил Марк Твен: «…Она умещает уйму слов на одной странице. Она пишет отчётливо, не мажет и не сажает чернильных клякc».

p.s.: Если бы я встретил самого себя ещё каких-то полгода назад, я бы от души вздул этого бездельника, распутника и дебошира, честное слово.

- Даже не знаю, что на это сказать, - произнёс Адлан, вернув мой запазушный «молескин» с набросками «Наблюдений за тенью»; вид у него был, действительно, потерянный. – И когда в твою замечательную голову пришла такая, гм… неожиданная мысль?
- Вчера утром, ещё в постели… Едва проснувшись, я решил проложить – осторожно, гадательно – путь от своих внутренних монологов к интеллектуальным сказкам для детей… В духе Оскара Уайльда. Почему бы и нет?!

- Стало быть, ты собираешься писать сказки?..
- Детские сказки, без которых бессмысленно взрослеть. Тѣмъ паче, это хорошая и, пожалуй, единственная возможность дать своим чувствам, знаниям, впечатлениям новую жизнь.
- Хм… А как же твоё недавнее увлечение – гончарное ремесло?
- Горшки подождут, - с некоторой досадой ответил я. – Впрочем, одно другому не мешает. Отложил перо, взялся за глину.
- И это говорит человек, который ещё полгода назад, откладывая пистолет, брался за стакан.
- Не веришь в меня, - отмахнулся я. – Не веришь в эту восхитительную осень, преображающую даже такого безнадёжного засранца, как я. Не веришь в моё сердце – тысячекратную и самую прекрасную жертву открытого чувства любви к жизни.
- Верю! Как я могу не верить своим глазам!? – отозвался Адлан. – К тому же, ты всегда был большим авантюристом. Однако узнавать вдруг в старинном товарище другого человека мне ещё не доводилось…

p.s.: Признаться, я представления не имею о том, как слагаются сказки – опыта такого никогда не было, да и детство моё без них обошлось… Но думается мне, это похоже на разговор с самим собой, или напоминает выслушивание любимых вещей (старый свитер, оберегающий medaillon, стопка писем и т.п.), или…

Вчера мне, наконец, удалось повидаться со своим тысячелетним распроклятым товарищем Адланом, незабываемым встречам с которым я посвятил целый тег – на память. Как обычно, есть, что вспомнить и записать.
- У тебя, что не любовница, то – друг семьи! – заключил Адлан, когда я закончил говорить по телефону с давней приятельницей.
- Не болтай чепухи! Это моя учительница латыни, - ответил я.

- Латынь!? Опять латынь!? Мишель, я начинаю тревожиться за тебя, - Адлан умышленно назвал меня по имени, подчеркнув тем самым серьёзность своих слов. – Последний раз мы виделись больше полугода назад, и у тебя за пазухой был учебник латыни. Какое постоянство!
- Довольно! – воскликнул я. – Два языка, к которым я постоянно возвращаюсь – латынь и фарси – как две лампы моих внутренних библиотек, и любовные увлечения здесь совершенно не при чём.
- Плохо дело; на месте «библиотек», помнится, были александрийские винные погреба… - заметил Адлан.
- Никогда бы не подумал, что смогу обходиться без выпивки, - признался я. – Оказывается, быть трезвым в наш сумасшедший век и при этом оставаться приличным человеком совсем несложно. И пускай я рассуждаю сейчас, как алкоголик-духовник – воздержание от алкоголя тем легче, чем сильней соблазн промочить горло – но мне нравится смотреть на мир своими глазами, очень нравится.
- Оставим это, пока я не расчувствовался, - взмолился Адлан. – Лучше скажи-ка мне, когда ты последний раз дрался, хорошо дрался?

Рассказывать о самом сокровенно-личном – о том, что сегодня наделяет сердечную мышцу живительной силой, о том, что обнаруживает во мне другого человека, о том, что меняет моё Настоящее и открывает Будущее, о том, что наполняет светом мысли и примиряет в моей душе регулировщика игрушечной железной дороги с настройщиком роялей – говорить здесь, в этом дневнике, на публике?.. Я похож на идиота?

p.s.: С некоторых пор я пишу здесь ровно столько, сколько позволяет мне моя вежливость, чтобы это не было похоже на приглашение в постель.

Почему на протяжении всего дня я думаю о ней?.. Вспоминаю её, как нечто совершенное прекрасное удивительное – (так говорят о предрассветных туманах в горной тайге или о дымке пастушеских вечеров, уходящих в молодую ночь) – как Нежность, что была со мной бесконечно долго... – Подошёл знакомый официант, и я отвлёкся от своих путаных мыслей – (я думал о ней, я думал обо всём на свете!) – чтобы спросить себе чашку чёрного чая и яблочный штрудель.
Нет, это невозможно, так не должно быть, - решил я и, достав из сумки книгу, попытался уйти с головой в другую жизнь... хотя бы, пока не принесут чай и штрудель.

«...Я ведь всегда живу каким-то страшным вздором. Вот хоть эта степная чайка, это соединение в ней степи и моря... Брат Николай, бывало, смеясь, говорил мне, что я от природы дурачок, и я очень страдал, пока однажды случайно не прочёл, что сам Декарт говорил, что в его душевной жизни ясные и разумные мысли занимали всегда самое ничтожное место...»

Вот и меня сейчас очень кстати на смех поднять, дорогой вы наш Иван Алексеевич! – я отложил книгу; принесли чай и штрудель. – Сам похохотал бы над собой от чистого сердца, если бы до конца понимал, в чём была моя душевная неуклюжесть, когда расставался с ней, и зачем я вновь и вновь возвращаюсь в тот смутный февральский вечер, если уже не в моих силах что-либо изменить... – Я сделал небольшой глоток чая – скорее пригубил – отправил в рот кусок тёплого штруделя и вернулся к чтению.

«- Ты же сам доказывал мне, - помнишь, - что в мужской любви много смешения разных любовных чувств, что ты это испытывал к Никулиной, потом к Наде... Ты ведь иногда очень безжалостно откровенен со мной! Ты что-то в этом роде недавно говорил даже про нашу казачку.
- Я говорил только то, что когда я смотрю на неё, я ужасно хочу куда-то в солончаковые степи, жить в кибитке».

Я попросил счёт. Казалось, что за эти двадцать-тридцать минут я совершил персональную сердешную кругосветку – (в кафе-баре время идёт по-другому, не так стремительно) – вспомнил всё, что когда-либо чувствовал к женщине, с которой мне было необыкновенно хорошо, и от которой всегда бежал в одиночество приличного человека. Я и сейчас бежал от неё, но не отдалялся, нет...

Вспомнилось сегодня у камина за чашкой согревающего какао – (снежное адажио за окном располагало к болтовне на медвежьих шкурах) – чем я жил года три назад, тоже в осень, в это чудесное и всегда разное межсезонье, когда в сердце сезон эннио морриконе, а на душе непокой… Как же это было давно – любовь, скорость, женщина на мосту… А всё равно живо во мне, только тронь.

p.s.: В Подмосковье снег белый, как кокаин.

Каждый день я пишу свою историю сердца – пишу мысленно (обыкновенно в постели, находясь в преддверии сна) и на бумаге (мне нравится свет чернил и мягкая печать пишущей машинки) или же здесь, в дневнике (недоговаривая, прикрывая душу от проникающего…) – и уже не удивляюсь тому, что это светское для капитана занятие делает меня ясновидцем. Иначе как объяснить тот факт, что все самые добрые и самые важные события, которые ещё в начале года я мог только гадательно предполагать, сбываются одно за другим, становятся лучшей частью моей жизни…

p.s.: Прохладное солнце и первый снег-невидимка… Снова едем загород.

Нежность моего осеннего утра в обычных вещах и чувственных удовольствиях – фикус Бенджамина, какао по-венски, aquarelle в спальне, любимый Armani, билеты в консерваторию, «Жизнь Арсеньева» – как эпизод в новом знакомстве с собой… Ах, да! Были ещё лёгкие сиюминутные переживания о некоторых сердешных потерях – друзьях и женщинах, с которыми однажды расстался или по-прежнему нахожусь в расставании, но безвозвратно – даже, если бы хотел, безвозвратно.

p.s.: Уже хочется снега… Хочется чистого предновогоднего снега.