Приятно сознавать тот факт, что в моём дневнике нет записей, сделанных на волне чистых эмоций. Каждая мысль и всякое чувство, прежде чем стать хроникой, как бы погружается в жизнь, подчас невидимую, но для своего собственного звучания чрезвычайно ценную.
Постепенно подводя итоги уходящего года, я возвращаюсь в лучшее, что было и останется со мной навсегда… Сегодня это январь – февраль. В нескольких строках.

В январе я точно решил, что главное в выборе новой квартиры.
Осознал возраст своего сердца, который исчисляется не годами, но событиями, происходящими в моём сердце с тех пор, как оно впервые наполнилось смыслом и перестало быть глупым пустым и крепким (это понимание перекликается с часто повторяющимся сном).
Пришёл к замечательному открытию: во всех историях сердца непременно есть пятнадцать минут стопроцентного deja-vu – как будто всё это уже было с тобой тысячу ночей и сотни женщин назад – вот только аромат трубочного табака с нотами ванили, марципана, тонга и коньяка всегда неповторим…

Февраль запомнился откровением двух молоденьких женщин в моей постели (слова, которые услышал в ту ночь, по сей день дорогого стоят).
Так случилось, что не мог не вспомнить и уроки обыкновенной мудрости своего наставника подполковника Икара Игнатьевича.
В ожидании весны открывал душу зимнему вечеру, рассказывая свою историю полного затмения под композицию нашего первого танца Hallelujah.

Вот оно – лёгкое и самое доступное из всех удовольствий, которое дарят порой первые минуты пробуждения в своей постели – это понимание своего Настоящего путём доброго осмысления Прошлого; мне вдруг вспомнилась моя холостяцкая жизнь, когда каждое новое утро походило на короткий роман командировочного с буфетчицей привокзального ресторана – кофе, сигарета, часы, чаевые, «я позвоню…» - без тени личного отношения.
Я отогнал воспоминания и стряхнул дрёму. Тёплая кухня, пара дымящихся чашек, близость и поцелуй, передающий мысли о том, как я соскучился по тебе, пока спал…

Часто задумываюсь о том, с каких лет я начал жить… Столько мини-историй вспоминается – ох, боже ты мой! – которые могли бы послужить вступлением к большой жизни. В пять подавился рыбьей костью и едва не умер. В тринадцать внезапно стал взрослым, очень взрослым. В двадцать похоронил сына. В двадцать три инсценировал свою смерть и с полгода провёл за латынью и настольным хоккеем. Можно продолжать, уходя за флажки времени – консервы в костре, чеченский конфликт, охраняемое одиночество… Но сейчас мне тридцать, и моя жизнь как будто начинается сызнова… Хорошо начинается, правильно.
С каких же лет я начал жить?.. Может быть, это и не лета вовсе, а так – мальчишество на молоке – глупые воспоминания? Как необычно иногда понимать собственное взросление…

p.s.: Удивительный выдался год, и пожалуй, один из самых счастливых в моей жизни. О многом уже было написано мной, но сколько ещё чудесных событий, о которых сказать – всё равно что разболтать тайну Господа Бога…

Каким-то совершенно неожиданным образом мои «Наблюдения за тенью» путём черновиков на салфетках и записок на холодильнике привели меня к шляпнику с улицы Роз... Вернее, новый сюжет я увидел во сне, а, проснувшись утром, понял, что уже не успеваю за своим шляпником… Да, не думал, что писать сказки для детей, это своего рода – шахтёрский труд! Заправил в пишущую машинку чистый лист, потёр ладони, напечатал несколько фраз – и пади ж ты! – продал душу рудникам.

p.s.: Здесь, в дневнике оставляю только отрывок (дабы не быть голословным в том, что, действительно, увлёкся жанром сказки). Сказочного – шиш; покамест – жизнь как жизнь – эпистола. А там… время покажет.

( Шляпник с улицы Роз )

Почувствовал необходимость объясниться с самим собой прежде, чем мои ещё только воображаемые «Наблюдения за тенью» – (ни секунды не размышлял над этим названием, оно просто приснилось мне в предутренней дрёме) – начнут обживать свою страницу.
Я прекрасно понимаю, почему со мной происходят столь удивительные и желанные перемены, граничащие с чудом, с волшебством самым естественным образом… Каждый человек хотя бы раз в жизни испытывает нечто подобное.

Меняется отношение к себе как ребёнку и к себе как взрослому, к своему личному пространству, к своей персональной действительности, к своим горизонтам и берегам. И ты уже не останавливаешься в полуобороте с дурацкой мыслью – «охренеть», ответив: «не курю» на просьбу случайного прохожего в сигарете. Не засиживаешься до рассвета за всякой ерундой, а ложишься до полуночи и высыпаешься в своё удовольствие. В любимой закусочной вместо привычного ирландского ланча – сосисок и вискаря – спрашиваешь Earl Grey на молоке и бриошь. И, наконец, перестаёшь отдавать всего себя работе, берёшь длительный отпуск и начинаешь заниматься делом, о котором давно мечтал (причём, для этого совершенно необязательно вешать на шею заячью лапку и сваливать на необитаемый остров).

И если раньше я готов был за ночь выучить санскрит, чем поверить в своё духовное преображение, то теперь принимаю это, как нечто само собой разумеющееся. Полагаю, чем бы я сегодня не увлекался, я увлекаюсь… Человеком.

Излагать свои «Наблюдения за тенью» я буду исключительно на механической пишущей машинке «Москва» 50-х годов, которая досталась мне от моего обожаемого дедушки в компании с серебряным подстаканником, кием для «русской пирамиды» и бильярдной перчаткой и фантастической библиотекой зарубежной классики. Мне почему-то стало легче открывать душу именно старенькой пишущей машинке (к слову сказать, я собственноручно устранил в ней все неисправности). Как говорил Марк Твен: «…Она умещает уйму слов на одной странице. Она пишет отчётливо, не мажет и не сажает чернильных клякc».

p.s.: Если бы я встретил самого себя ещё каких-то полгода назад, я бы от души вздул этого бездельника, распутника и дебошира, честное слово.

- Даже не знаю, что на это сказать, - произнёс Адлан, вернув мой запазушный «молескин» с набросками «Наблюдений за тенью»; вид у него был, действительно, потерянный. – И когда в твою замечательную голову пришла такая, гм… неожиданная мысль?
- Вчера утром, ещё в постели… Едва проснувшись, я решил проложить – осторожно, гадательно – путь от своих внутренних монологов к интеллектуальным сказкам для детей… В духе Оскара Уайльда. Почему бы и нет?!

- Стало быть, ты собираешься писать сказки?..
- Детские сказки, без которых бессмысленно взрослеть. Тѣмъ паче, это хорошая и, пожалуй, единственная возможность дать своим чувствам, знаниям, впечатлениям новую жизнь.
- Хм… А как же твоё недавнее увлечение – гончарное ремесло?
- Горшки подождут, - с некоторой досадой ответил я. – Впрочем, одно другому не мешает. Отложил перо, взялся за глину.
- И это говорит человек, который ещё полгода назад, откладывая пистолет, брался за стакан.
- Не веришь в меня, - отмахнулся я. – Не веришь в эту восхитительную осень, преображающую даже такого безнадёжного засранца, как я. Не веришь в моё сердце – тысячекратную и самую прекрасную жертву открытого чувства любви к жизни.
- Верю! Как я могу не верить своим глазам!? – отозвался Адлан. – К тому же, ты всегда был большим авантюристом. Однако узнавать вдруг в старинном товарище другого человека мне ещё не доводилось…

p.s.: Признаться, я представления не имею о том, как слагаются сказки – опыта такого никогда не было, да и детство моё без них обошлось… Но думается мне, это похоже на разговор с самим собой, или напоминает выслушивание любимых вещей (старый свитер, оберегающий medaillon, стопка писем и т.п.), или…

Вчера мне, наконец, удалось повидаться со своим тысячелетним распроклятым товарищем Адланом, незабываемым встречам с которым я посвятил целый тег – на память. Как обычно, есть, что вспомнить и записать.
- У тебя, что не любовница, то – друг семьи! – заключил Адлан, когда я закончил говорить по телефону с давней приятельницей.
- Не болтай чепухи! Это моя учительница латыни, - ответил я.

- Латынь!? Опять латынь!? Мишель, я начинаю тревожиться за тебя, - Адлан умышленно назвал меня по имени, подчеркнув тем самым серьёзность своих слов. – Последний раз мы виделись больше полугода назад, и у тебя за пазухой был учебник латыни. Какое постоянство!
- Довольно! – воскликнул я. – Два языка, к которым я постоянно возвращаюсь – латынь и фарси – как две лампы моих внутренних библиотек, и любовные увлечения здесь совершенно не при чём.
- Плохо дело; на месте «библиотек», помнится, были александрийские винные погреба… - заметил Адлан.
- Никогда бы не подумал, что смогу обходиться без выпивки, - признался я. – Оказывается, быть трезвым в наш сумасшедший век и при этом оставаться приличным человеком совсем несложно. И пускай я рассуждаю сейчас, как алкоголик-духовник – воздержание от алкоголя тем легче, чем сильней соблазн промочить горло – но мне нравится смотреть на мир своими глазами, очень нравится.
- Оставим это, пока я не расчувствовался, - взмолился Адлан. – Лучше скажи-ка мне, когда ты последний раз дрался, хорошо дрался?

Рассказывать о самом сокровенно-личном – о том, что сегодня наделяет сердечную мышцу живительной силой, о том, что обнаруживает во мне другого человека, о том, что меняет моё Настоящее и открывает Будущее, о том, что наполняет светом мысли и примиряет в моей душе регулировщика игрушечной железной дороги с настройщиком роялей – говорить здесь, в этом дневнике, на публике?.. Я похож на идиота?

p.s.: С некоторых пор я пишу здесь ровно столько, сколько позволяет мне моя вежливость, чтобы это не было похоже на приглашение в постель.

Почему на протяжении всего дня я думаю о ней?.. Вспоминаю её, как нечто совершенное прекрасное удивительное – (так говорят о предрассветных туманах в горной тайге или о дымке пастушеских вечеров, уходящих в молодую ночь) – как Нежность, что была со мной бесконечно долго... – Подошёл знакомый официант, и я отвлёкся от своих путаных мыслей – (я думал о ней, я думал обо всём на свете!) – чтобы спросить себе чашку чёрного чая и яблочный штрудель.
Нет, это невозможно, так не должно быть, - решил я и, достав из сумки книгу, попытался уйти с головой в другую жизнь... хотя бы, пока не принесут чай и штрудель.

«...Я ведь всегда живу каким-то страшным вздором. Вот хоть эта степная чайка, это соединение в ней степи и моря... Брат Николай, бывало, смеясь, говорил мне, что я от природы дурачок, и я очень страдал, пока однажды случайно не прочёл, что сам Декарт говорил, что в его душевной жизни ясные и разумные мысли занимали всегда самое ничтожное место...»

Вот и меня сейчас очень кстати на смех поднять, дорогой вы наш Иван Алексеевич! – я отложил книгу; принесли чай и штрудель. – Сам похохотал бы над собой от чистого сердца, если бы до конца понимал, в чём была моя душевная неуклюжесть, когда расставался с ней, и зачем я вновь и вновь возвращаюсь в тот смутный февральский вечер, если уже не в моих силах что-либо изменить... – Я сделал небольшой глоток чая – скорее пригубил – отправил в рот кусок тёплого штруделя и вернулся к чтению.

«- Ты же сам доказывал мне, - помнишь, - что в мужской любви много смешения разных любовных чувств, что ты это испытывал к Никулиной, потом к Наде... Ты ведь иногда очень безжалостно откровенен со мной! Ты что-то в этом роде недавно говорил даже про нашу казачку.
- Я говорил только то, что когда я смотрю на неё, я ужасно хочу куда-то в солончаковые степи, жить в кибитке».

Я попросил счёт. Казалось, что за эти двадцать-тридцать минут я совершил персональную сердешную кругосветку – (в кафе-баре время идёт по-другому, не так стремительно) – вспомнил всё, что когда-либо чувствовал к женщине, с которой мне было необыкновенно хорошо, и от которой всегда бежал в одиночество приличного человека. Я и сейчас бежал от неё, но не отдалялся, нет...

Самое счастливое воспоминание о детстве для меня в словах матушки: «Скоро будем ужинать». Ничто не действовало столь успокаивающе, как это тёплое слово – «ужин». Видимо, быть счастливым, не придавая этому значения, намного проще. Но малолетство, когда всякая радость была радостью – скоротечно…

p.s.: Я на пороге нового романа – романа в письмах; это (пока ещё мысленная) переписка с самим собой… Увлекательно невероятно.

Вспомнилось сегодня у камина за чашкой согревающего какао – (снежное адажио за окном располагало к болтовне на медвежьих шкурах) – чем я жил года три назад, тоже в осень, в это чудесное и всегда разное межсезонье, когда в сердце сезон эннио морриконе, а на душе непокой… Как же это было давно – любовь, скорость, женщина на мосту… А всё равно живо во мне, только тронь.

p.s.: В Подмосковье снег белый, как кокаин.

Каждый день я пишу свою историю сердца – пишу мысленно (обыкновенно в постели, находясь в преддверии сна) и на бумаге (мне нравится свет чернил и мягкая печать пишущей машинки) или же здесь, в дневнике (недоговаривая, прикрывая душу от проникающего…) – и уже не удивляюсь тому, что это светское для капитана занятие делает меня ясновидцем. Иначе как объяснить тот факт, что все самые добрые и самые важные события, которые ещё в начале года я мог только гадательно предполагать, сбываются одно за другим, становятся лучшей частью моей жизни…

p.s.: Прохладное солнце и первый снег-невидимка… Снова едем загород.

Нежность моего осеннего утра в обычных вещах и чувственных удовольствиях – фикус Бенджамина, какао по-венски, aquarelle в спальне, любимый Armani, билеты в консерваторию, «Жизнь Арсеньева» – как эпизод в новом знакомстве с собой… Ах, да! Были ещё лёгкие сиюминутные переживания о некоторых сердешных потерях – друзьях и женщинах, с которыми однажды расстался или по-прежнему нахожусь в расставании, но безвозвратно – даже, если бы хотел, безвозвратно.

p.s.: Уже хочется снега… Хочется чистого предновогоднего снега.

Когда во время очередного расставания она попросила вернуть ей письма нашей личной переписки, которую мы вели в течение нескольких лет, я никак не мог предположить, что эти письма однажды станут достоянием редакции одного бульварного нижегородского издания. Узнал пару часов назад, на встрече под зонтом приятеля. Что я почувствовал в тот момент?.. Ничего. Действительно, ничего.

- Ничего не сделаешь и даже не скажешь? – спросил приятель.
- Это были не только электронные письма, - ответил я и улыбнулся. – В зависимости от обстоятельств и от того, о чём хотел говорить с ней, я писал и от руки, и на пишущей машинке…
- И нет желания проучить?
- Нет. У меня теперь совсем другая жизнь и другое личное. Я другой.

p.s.: А погода сегодня замечательная – дождь, который не мешает, но сопровождает.

Весь вчерашний день провели на природе, в подмосковном лесу (есть у меня в одном заповедном местечке зимний охотничий домик с камином и домовым, унаследованный от моего наставника, полковника Анатолия Петровича) – что сказать? - винтовка, котелок, непуганые белки… И невыразимая благодать в серебристой мороси и дыме костра – самый цвет осени в сосновой глуши! – это благоухание, усиленное ночным дождём и предрассветной прохладой и неослабевающее на протяжении дня…

p.s.: Надо перебираться жить загород… В самом деле.
p.p.s.: Видимо, я нагулял на восхитительном воздухе нешуточный аппетит – впервые приготовил настоящий воскресный обед – уху по-венгерски и рагу из кролика – напевая шлягеры 70-х. Кроме того, я только наполовину лентяй, но наполовину француз, и с некоторых пор мне особенно нравится кухарить.

Серебристые сумерки осеннего дождливого утра – такие похожие друг на друга и вместе с тем неповторимые – моя любовь… Особенно хорошо на душе именно в это время рассыпанных ягод винограда, неприкрытых плеч, сюжета для чашечки кофе и листопада и личного отношения к каждой минуте наступившего дня. Хотя, ещё недавно я сказал бы о времени трубочного табака, рюмки ирландского виски, близости Эвы, преображения Нэсс или откровения Сэм - я был бы небрежен, голоден и бессердечен.

p.s.: Осеннее дождливое утро – время жизни в письмах самому себе…

Мои промедления с ответом к Вам, милая m-lle, вполне объяснимы. Последнее время я упражняюсь в письме и делаю это в своё удовольствие, с радостью, лелея надежду, что сие занятие, требующее усидчивости и работы души, воспитает во мне трудолюбие и долготерпение. А всё оттого, что я нахожусь на пороге своего тридцатилетия. Ах, какие же добрые чудеса творит с человеком возраст поздней молодости, возраст переосмысления прежних дней, прожитых больше в лености, пьянстве, да праздности, когда увлекали меня три любви: поэзия, война, шампанское…
[Из моего неотправленного письма женщине; октябрь, 2008]

p.s.: Помню, над этим письмом я просидел всё утро в накинутой на плечи простыне; передо мной стоял товарищеский стакан кубинского рому, а на исписанных листах ещё с ночи лежали покоричневевшие дольки зелёного яблока. Теперь в тех строках лишь светлые воспоминания – (приглушённый временем смех, лёгкость поступи по сырой траве, игра на губной гармошке как репетиция воздушного поцелуя, травника в улыбке и хмельные мечтания под венком кленовых листьев…) – которые мне бесконечно дороги.

( В настроение; любимое… )

В Брюгге я ни о чём другом, кроме как о любви, думать не мог – прежде всего, о любви внутри меня самого… Удивительное и совершенно новое чувство – (возьму на себя смелость сравнить его с возвращением потерянной памяти) – открывающее мой мир со стороны сердца. Я много размышлял о том, что есть любовь, живущая сегодня во мне – любовь с богатым непростым пороховым прошлым, настоянная на вискаре – и любовь внутри моей семьи – эта невыразимая атмосфера уюта в сочетании горячего хлеба, нескольких слов ко сну и свежих рубах; одна, блядь, хулиганская – тарантелла в плаще на голое тело, другая – ох, ты боже мой… – уже в крови, да вполголоса, уже навсегда. Любовь или нечто большее… пока не знаю... не знаю.

Впервые за всю историю своих путешествий я оказался в городе, где мне захотелось остаться навсегда… Теперь, вспоминая средневековый Брюгге, я буду говорить о том, что сказка существует, туда можно купить билет; колыбель архитектурной поэзии, лебяжьим пером преображение старины в отражении водных каналов, пробуждающий бесстыдные фантазии аромат горячего шоколада, атмосфера сердешных встреч и наконец – место, где всякая душа находит свой монастырь…

Время читать книги, пинать осенние листья, встречаться в кафе за чашкой согревающего чая, следовать своим желаниям и разыгрывать игральной костью по карте мира маршруты маленьких путешествий…
Следующие выходные проведём в средневековом Брюгге – в шоколадной столице Европы. Я уже решил, что поеду налегке в прямом смысле слова – без телефона и фотокамеры. Это же Брюгге…

Без четверти восемь утра… В приоткрытое окно спальни струится прохлада октября, а вместе с ней доносятся пряные ароматы цветения осени (было время, я эту пору проживал иначе – полные штаны кленовых листьев). Ещё несколько минут, и я покидаю постель, заслышав запахи кофе, омлета и горячего хлеба – в кухне готовится завтрак и снова начинается маленькая жизнь; среда, седьмое, позывные «Эхо Москвы» (смешно вспомнить, чем я завтракал год назад – хлопья и ром). А я как будто снова помолодел…

Восемь пятнадцать… Я сажусь за руль мотоцикла и еду на конюшню – дорога занимает каких-то десять минут – конюшня хобби-класса, там ждёт меня мой славный Ульрих (в марте этого года я неожиданно стал владельцем гнедого тракенена четырёхлетки). Работа на плацу и два часа верховой прогулки по лесопарку – практически, каждый день – это настоящее счастье, ощутить и понять которое возможно лишь с лёгкой приятной усталостью, доставляющей удовольствие и телу и душе.

p.s.: Сегодня я с уверенностью могу сказать, что нахожусь в мире с самим собой. Я не жалею о тех временах, когда хлестал ром, трахался в ворохе переспелой листвы и постоянно жил на чемоданах, но теперь мне нравится готовить завтраки в четыре руки, строить дом и каждый день быть увлечённым своим временем.