Как только ты оказываешься в центре внимания, ты перестаёшь видеть себя со стороны… И это страшно. […] Я никогда не вернусь в то время, когда мне было всё равно, с кем спать и что называть любовью. […] Помните, что я говорил всякий раз, когда пилотировал вертолёт? Нет ничего проще, говорил я. Вы смеялись. Всё верно… Я просто «не умел» ходить, учитель – спокойно, уверенно ходить…

(Из моего письма учителю на вопрос о том, как я жил все эти годы, что мы не виделись).

Я прикуриваю сигарету и выхожу на балкон. Проливной нескончаемый летний дождь располагает к мысленному письму по мотивам чувственных воспоминаний:
Ты просила меня, словно о помощи – «Молчи, тебе нельзя разговаривать. Побереги силы…» А я умею крутить «солнышко» на турнике, танцевать с повязкой на глазах, обживать крыши; я могу останавливать и запускать своё сердце, изменяя время жизни и время любви.

p.s.: Эту запись я сделал ровно год назад. Что изменилось с тех пор? Я бросил курить.

( Вчерашний дождь оставил мне всего лишь несколько смешных луж… )

С некоторых пор во мне живёт своя светлая безоглядная любовь к дождям; чем бы я не занимался, дождь усиливает впечатления и придаёт им необычайную глубину. Я, конечно, не имею в виду тот унылый уют – коньяк и тапки – что по обыкновению создаёт торшер у окна, за которым идёт дождь. Ни в коем случае! Я говорю о том, как это прекрасно – чувствовать дождь кожей, вдыхать благоухание садов, видеть отражения людей в их собственной жизни и понимать мир вокруг себя куда лучше, чем…
Однажды мне даже приснился дождь, словно вобравший в себя все мои нажитые чувства, знания, впечатления – самые яркие…

p.s.: Я выпивал под дождём, дрался под дождём, трахался под дождём… И никогда не торопился в укрытие; мне хорошо, очень хорошо в дождь. И со всей уверенностью могу сказать, что у каждого дождя свой запах, своё начало, своя драматургия.

Фехтование под проливным дождём по самоощущению – нечто совершенно невыразимое! Пожалуй, я впервые кожей чувствовал этот воображаемый круг и время, заключённое в нём и полностью подчинённое моей воле… К тому же, раннее утро обладает своей энергетикой, удивительным (или вполне естественным) образом гармонирующей с моей собственной… Звучание ливня, усиленные с ночи запахи травы, восходящая серебристая дымка и бодрящая прохлада тимирязевского лесопарка – всё становилось частью меня, моего сознания…

p.s.: Вымок до нитки. Зато прекрасно размялся. И пропущенные тренировки компенсировались с лихвой. Тёплая ванна, свежая одежда и бокал сидра к завтраку позволили ощутить весь кайф с этого замечательного дождливого начала дня.

«Человек может ощутить себя счастливым множество раз, особенно если он старается сделать других счастливыми». Владимир Спиваков.

От себя добавлю, что это, бесспорно, ни с чем не сравнимое душевное удовольствие и в то же время фантастическая ответственность – делать других счастливыми. И если до тридцати лет я знал только одну сторону – удовольствие, то теперь понимаю и другую – ответственность.

Давеча во время прогулки по Москве встретилась мне престранная на вид девушка… Подошла, пока я ожидал приятеля, улыбнулась и поинтересовалась, можно ли ко мне обратиться.
- Вы любите смотреть на звёзды? – спросила она.
- Люблю, - ответил я.
- А на луну?
- И на луну.

Девушка оказалась представительницей общества защиты луны, выступающего против того, чтобы на луне проводились разного рода эксперименты, дескать, это наносит вред её экологии.
- Сейчас многие покупают участки на Луне, - продолжала та. – У вас есть?
- А как же. Был, - улыбнулся я. – На берегу озера Благоговения. Однако после обнаружения в тех местах гелия 3, продал китайцам.
Девушка смотрела на меня с восторженным непониманием. Но всё же предложила написать заявление в поддержку её общества, в котором, помимо самих слов поддержки, я должен был указать свой телефон, домашний адрес и… паспортные данные.
- И сколько уже вас – «лунатиков», в смысле – защитников луны?
- Пятнадцать тысяч по всей России, - с гордостью ответила девушка.

Заявление я написал шутки ради – без личных данных. Разве что, поставил свою запасную подпись, которую обычно использую для всяческих сомнительных операций и любовных посланий.
- Вы извините, что я к вам обратилась… - сказала она на прощание. – Просто у вас лицо красивое и глаза добрые.

Несколько пропущенных тренировок из-за боли в позвоночнике – (спасибо врачу, разбудившему во мне своими добрыми руками память о нажитых травмах; без всякой иронии!) – и я сам не свой…
Однако подбадривает внимание товарищей по оружию; теперь на гарде моей шпаги выгравировано замечательное высказывание Эрнесто Че Гевары: «Hay que endurecerse sin perder jamas la ternura» (Ожесточаться нужно, но, не теряя нежности никогда).

Завтрак ранним, ещё розоватым и бесшумным утром на заброшенной прогулочной яхте «Орфей»; беззаботность с ленцой, чувство влюблённости и бокал Beaujolais Nouveau…
- Чья лодка, мсье?! – окликнул я неподвижно-сидящего неподалёку рыбака с лицом Аль Пачино, для которого, наверняка, смысл всей жизни в это утро сосредоточился на мормышке.
- Ничейная будет, - отмахнулся тот. – Худая, как решето. С того года здесь. Видать, бросили.

p.s.: Если в ближайшее время не отыщу владельца «Орфея», возьмусь за ремонт лодки. Я кое-что смыслю в яхтах.

Видимо, надо было на протяжении полугода принимать «успокоительную настойку» двенадцатилетней выдержки, изматывать себя на тренировках по плаванию и средневековому фехтованию и улыбаться при встрече друзьям, которые дальше этой улыбки нихрена не видят, чтобы однажды понять простую вещь: никто не знает тебя и твою жизнь лучше, чем ты сам, и если что-то болит или беспокоит, обращайся к самому себе.

p.s.: Судя по рентгеновскому снимку, моя душа находится в шейном отделе многострадального позвоночника.

- Когда последний раз я видела тебя, принимающим ванну…
- Что тебе нужно? – перебил я, отплёвываясь от пены детского шампуня.
- Повсюду горел свет, был включён телевизор, работал радиоприёмник… А на бортике ванны лежал пистолет. Свечи я бы запомнила. Нет, совершенно точно – свечей не было.
- Сейчас всё по-другому.
- Хочешь, я побуду с тобой?
- Это лишнее.
- Ты не один?
- Не пойму, с каких пор это имеет значение?
- Когда последний раз я видела тебя, принимающим ванну…

p.s.: В поисках причин… Мне непременно надо вспомнить, что случилось со мной в августе прошлого года.
p.p.s.: Наверное, впервые в жизни я помогаю сам себе, и всё делаю правильно.

Давеча открыл для себя замечательное местечко – «Ёлки-палки» на Неглинной: вкуснейшая водка, фантастический гуляш по-венгерски и столь трепетно любимое мной сочетание в интерьере – дух старины, приглушённый свет и красный кирпич. Конечно, не удержался и сделал несколько снимков.

( Подвалы Неглинной… )

Официант принёс дымящийся бокал глинтвейна и кусок черничного пирога – в дождливый день это было то, что надо. Открытая терраса парковой кофейни – продуваемая со всех сторон конструкция отшумевшей жизни – в миг преобразилась, словно в неё вселилась душа любимого завсегдатая. Повеяло таким теплом, что создаёт настроение и располагает к доброй беседе. В деревьях зазвучал саксофон. В этот час я был единственным посетителем, и потому мне было особенно комфортно. Глоток горячего вина, ложечка ягод, кленовая салфетка… Осень в раю.

Но даже в те минуты редкого внутреннего благополучия меня не покидало странное ощущение, будто бы и в раю стреляют. И вот ещё о чём я подумал – не знаю, связано ли это каким-то образом между собой… Открывая в себе другого человека, надо понимать, что другой – не значит чужой.

Post scriptum:
Не знаю, почему, но люблю обращаться к осени именно этой записью, датированной октябрём ноль-седьмого… И сегодня она снова чрезвычайно актуальна для меня. Каждое слово, сказанное мной тогда – а во второй части особенно – обретает теперь ту же ценность, как если бы я произнёс их только что.

Я проводил её до трамвайной остановки. С нарисованным морем на рекламном щите. Некоторое время девушка смотрела, будто бы сквозь него. А потом вдруг повернулась ко мне и едва слышно вымолвила:
- Расколдуйте меня. Прошу вас…
- В колдовстве я – бестолочь, – ответил я.
- Просто поцелуйте меня… Может ваш поцелуй простит мне хотя бы один грех.
- Не хочу разочаровывать, но от этого ваши грехи только…
- Прошу вас!
- Что ж, не обессудьте.

p.s.: В результате последней генеральной уборки перед переездом и новосельем нашлась моя старая запазушная записная книжица… Открыл и обнаружил карандашную запись о той странной встрече, о том безымянном поцелуе, о тех удивительных осенних днях, которая потом всё же нашла место и в моём дневнике… Осень - рыжая блядь...

Если бы не выставка World Press Photo 2009, неизвестно, когда бы ещё я открыл для себя совершенно фантастическое место – фабрику «Красный октябрь».
Влюбился. Влюбился в Берсеневскую набережную, в тёплые кирпичные стены, в битые фонари, в ржавую арматуру, в лестничные пролёты, в лужи с сокровищами на дне, в покатые крыши и, наконец, я снова влюбился в свою спутницу Ленару…

p.s.: Упражняясь в репортажной съёмке, я получал настоящее удовольствие от безмятежной прогулки по Москве…



( Ещё немного Москвы как я её вижу… )

Прокатился сегодня в трамвае – в такую замечательную погоду трамваи представляются мне чем-то кинематографическим что ли… У заднего стекла сделал несколько снимков и вдруг почувствовал на себе взгляд созерцателя – обернулся и увидел старика с необыкновенно светлыми глазами; он напомнил мне моего наставника – подполковника Икара Игнатьевича, а серебристые дождливые сумерки возвратили меня в один хороший, очень хороший день…



- Икар Игнатьевич, позвольте мне записать наш сегодняшний разговор… - произнёс я, живо представляя себя, сидящим уже через четверть часа в уличном кафе за рюмкой коньяку или бренди, с карманным блокнотом и авторучкой, любезно одолженной мне официанткой. – На память.
- На память?.. – удивился он, взглянув на меня поверх массивных очков своими ясными полными необычайного мальчишеского озорства глазами. – Что ж я такого сказал?
- Ничего особенного, товарищ подполковник, - отмахнулся я. – Но может так статься, что ваши слова когда-нибудь спасут мне жизнь.

( Пятнадцать минут спустя… )

Где бы я не оказывался, с пустой камерой домой не возвращаюсь.
Сегодня махнул в Сокольники. Будни… Парк пустовал… Сверкающие на солнце спицы колеса обозрения, дремлющая охрана, тенистые аллеи и кости домино… И в этом было своё очарование – нечто невыразимое…
В воздухе угадывался аромат душистой груши.



( Светом и тенью… )

Автобус – Паром – Авиа.
Маршрут небольшого пятнадцатидневного путешествия определён.
Петербург - Хельсинки – Стокгольм – Амстердам – Париж – замки Луары – Орлеан – Тур – Бордо – Биариц – Сан-Себастьян – побережье Коста-Дорада, Барселона – Петербург.

p.s.: В конце-то-концов, надо же найти повод проведать Петербург.

Вчера…
Тёплые дожди. Кафе «Есенин». Cabernet Sauvignon.

Update: Я говорил о тех, с кем однажды легко расстался, но почему-то ни словом не обмолвился о тех, кто до сих пор живёт в моём сердце…

Я не знаю, как называются воры, специализирующиеся на кофейнях – те, кто уносят в рукавах десертные ложечки и роняют в сумки ещё тёплые кружки из-под какао или кофе… Придурки? Романтики? Поэты? Нет, я не знаю… Но одно могу сказать с уверенностью: вчерашний дебют Ленары в Coffee Bean незабываем! Что до меня, то я воровал и раньше, по пустякам – не ради смехотворной наживы; это было воровство ради воровства, так я учился становиться невидимым. И я, конечно, многим обязан своим учителям – Икару Игнатьевичу и Анатолию Петровичу.

Однако речь сейчас не обо мне. Я восхищён Ленарой. Она была прекрасна… Движение рук, лукавая улыбка, озорной прищур и ловкость египетской кошки – ребячество и грация во всём! Ребячество, грация и фантастическая сексуальность!
«Свою» кружку я добыл куда прозаичнее – стал невидимкой: допил какао «шоколадная осень» (очень рекомендую), сунул кружку в пакет, улыбнулся охране и ушёл прочь.

На стеллажах в комнате Софи размещались сотни миниатюрных глиняных фигурок животных.
Сначала глина была простым увлечением – любовь и фокусничество – покуда неуклюжесть в руках придавала дурацким зверушкам немного сказочности и очарования авторской работы. Потом возникли заготовки и формочки - появилась наглость, лишённая всяческой фантазии – и Софи научилась торговаться.

- Что ты теперь чувствуешь?.. – спросила она, когда стихло эхо последней разбитой мной глиняной фигурки.
- Ничего, - я подобрал с пола горсть пыльных черепков. – Здесь нет жизни.
Софи схватила осколок и поднесла его к моей шее.
- Сделай что-нибудь… - произнесла она. – Прошу тебя, сделай что-нибудь… Только не уходи.