Почему на протяжении всего дня я думаю о ней?.. Вспоминаю её, как нечто совершенное прекрасное удивительное – (так говорят о предрассветных туманах в горной тайге или о дымке пастушеских вечеров, уходящих в молодую ночь) – как Нежность, что была со мной бесконечно долго... – Подошёл знакомый официант, и я отвлёкся от своих путаных мыслей – (я думал о ней, я думал обо всём на свете!) – чтобы спросить себе чашку чёрного чая и яблочный штрудель.
Нет, это невозможно, так не должно быть, - решил я и, достав из сумки книгу, попытался уйти с головой в другую жизнь... хотя бы, пока не принесут чай и штрудель.

«...Я ведь всегда живу каким-то страшным вздором. Вот хоть эта степная чайка, это соединение в ней степи и моря... Брат Николай, бывало, смеясь, говорил мне, что я от природы дурачок, и я очень страдал, пока однажды случайно не прочёл, что сам Декарт говорил, что в его душевной жизни ясные и разумные мысли занимали всегда самое ничтожное место...»

Вот и меня сейчас очень кстати на смех поднять, дорогой вы наш Иван Алексеевич! – я отложил книгу; принесли чай и штрудель. – Сам похохотал бы над собой от чистого сердца, если бы до конца понимал, в чём была моя душевная неуклюжесть, когда расставался с ней, и зачем я вновь и вновь возвращаюсь в тот смутный февральский вечер, если уже не в моих силах что-либо изменить... – Я сделал небольшой глоток чая – скорее пригубил – отправил в рот кусок тёплого штруделя и вернулся к чтению.

«- Ты же сам доказывал мне, - помнишь, - что в мужской любви много смешения разных любовных чувств, что ты это испытывал к Никулиной, потом к Наде... Ты ведь иногда очень безжалостно откровенен со мной! Ты что-то в этом роде недавно говорил даже про нашу казачку.
- Я говорил только то, что когда я смотрю на неё, я ужасно хочу куда-то в солончаковые степи, жить в кибитке».

Я попросил счёт. Казалось, что за эти двадцать-тридцать минут я совершил персональную сердешную кругосветку – (в кафе-баре время идёт по-другому, не так стремительно) – вспомнил всё, что когда-либо чувствовал к женщине, с которой мне было необыкновенно хорошо, и от которой всегда бежал в одиночество приличного человека. Я и сейчас бежал от неё, но не отдалялся, нет...