Возможно ли рассказать в письме о своей первой любви?.. Не имею представления. Нет-нет, я вовсе не собираюсь взывать к возвышенной тоске, поэтизировать загадочное, так и не пробудившееся к жизни, бесследное чувство или, ещё чего не хватало, болеть – красиво болеть, по-тарковскому…
Однажды я уже сказал о том, что первая любовь – это болезнь, в которую не вмешивается бог; история неокрепшего сердца, задетого светом другого человека. Рискну вспомнить.

- Как это случилось? – спросила она и прикоснулась влажными губами к шраму от пулевого ранения на моём плече; мгновение, которое я хорошо запомнил именно в прикосновениях – необычных и в то же время самых естественных.
Сумерки зимнего подмосковного вечера сгущались; за окошком, забранным морозным узором, занималась прусская синь нашей единственной ночи. В печке потрескивали берёзовые дрова и еловые ветви. В этой охотничьей избе для нас нашлись початая бутылка водки, макароны, банка тушёнки, топлёное масло, головка вонючего сыра – пиршество в моём представлении. Мы устроились на полу, застланном пёстрыми половиками – теми, что в прошлом веке деревенские вязали из износившейся одежды; нам было необычайно хорошо вместе, и во многом, наверное, оттого, что мы практически ничего не знали друг о друге.
- Больно было?.. – снова спросила она, не дождавшись моего ответа.
Её бледное лицо, обрамлённое каштановыми, чуть вьющимися волосами, светилось мягким добрым блаженным полусветом, каким обладают разве что венчальные иконы и лики святых. Я смотрел на эту девушку и видел магию, находящуюся в совершенном покое; я видел свои Гималаи и свою жизнь до сегодняшнего дня; я видел нечто непостижимое в непосредственной близости от меня. Я не знал, что будет дальше – через минуту или через час – в этом лесу или где-нибудь вдруг на пыльной бетонке лет через… Я смотрел не неё и хотел, чтобы всё оставалось так, как сейчас.
- Молчишь… - вполголоса произнесла она и положила голову мне на плечо так осторожно, словно боялась спугнуть в этом безлюдье настроение наших душ – мечтательность как разделённое одиночество; единственными мерилами всего сущего снова были приблизительность и чутьё. – Я люблю тебя… И мне кажется, ты тоже любишь меня… сейчас. Люблю… сейчас, любишь… сейчас.

p.s.: Заканчивая письмо другу, признался, что в свои тридцать лет не могу вспомнить, любил ли я кого-нибудь… хотя бы первой любовью.
p.p.s.: Люблю… сейчас.