Сегодня во сне я видел конец света – настоящий в моём представлении конец света – будто бы из нашей жизни исчезли все старые чёрно-белые фильмы.
В поисках уцелевших кинолент я бродил по заснеженным улицам, заходил в полуразвалившиеся дома, рылся в помойках, переворачивал горящие бочки стоянок бомжей – ничего… – в какой-то момент мне показалось, что мир погас прямо на моих глазах; повсюду фосфоресцировали вывески аптек и закусочных.
И только на границе сна и предрассветной дрёмы в моих руках оказалась жестяная кинокоробка; я смахнул с крышки грязный снег и прочитал: «Баллада о солдате» - Григорий Чухрай.

p.s.: Сон неслучаен. На днях в беседе с товарищем о реставрации старых фильмов я говорил о том, что не все чёрно-белые ленты нужно «раскрашивать». Скажем, своим детям я никогда не стану показывать «Золушку» 1947 года в цвете – эту чувственную хрупкую неповторимую, излучающую собственный необыкновенный мягкий свет, золушку Янину Жеймо… с глазами цвета медный купорос.

Снилось, что мне делали операцию на сердце. Под открытым небом. Погода стояла, как сейчас за любым московским окном. Хирург был слепым; он запомнился, особенно его руки в латексных перчатках. В это же время я – другой, примостившись спиной к свае моста, трахался с перепачканной дорожной грязью, барышней; но смотрел не на неё, а наблюдал за работой хирурга. Всё происходило, точно в замедленной киносъёмке. Чувственный, невероятно чувственный сон…

Сегодня мой прошлогодний декабрьский сон получил ещё более волнующее продолжение – уводящее меня в неизвестное собственной природности.
Я явственно ощущал холодную шероховатую поверхность сваи моста и трахался с барышней как будто пуще прежнего, продолжая наблюдать за работой слепого хирурга. В то же время я – другой видел, что в его пальцах появилась свинцовая, с матовым блеском горошина (как мне представилось – переплавленный солдатик игрушечного полка, которым я командовал в детстве с рокоссовской отвагой). «Ты всегда хотел жить с пулей в сердце», - произнёс хирург. – «Вот и поживи с ней, прочувствуй, какого это – быть ответственным за малую толику божьей воли, что носишь в себе». В этот момент с неведомой стороны раздался выстрел; пуля бескровно просквозила худое тело барышни и остановилась в моей груди.

p.s.: Сердце разбудило меня лёгкой щадящей болью… Без четверти семь.

Не думал, что однажды увижу сон, ещё более удивительный и многосложный, чем вошедшая в мою персональную коллекцию снов операция на сердце. Однако сегодня – (позволю оставить при себе всю поэзию предрассветной дрёмы) – я с уверенностью могу сказать о том, что начал приобретать чувственные знания не только наяву…
Проснувшись и едва осмыслив увиденное, мне захотелось махнуть в собственное детство – без церемоний, прямо в пижаме! – чтобы собрать и взять с собой в завтрашний день всё самое лучшее, о чём успел позабыть.

Во сне я куда-то мчался на мотоцикле – по ночной трассе, тоннелями и мостами – а в голове звучала музыка… И вот что странно – чем дольше я ехал, чем больше прибавлял скорость, тем громче становилось звучание музыки – так, словно я… приближался к её загадочному источнику. Проснувшись, я сразу вспомнил эту песню в исполнении великолепного французского певца, композитора и киноактёра (ну, кто не знает его tandem с Жаном Рено в «Ягуаре»?!) Патрика Брюэля, которому вчера исполнилось пятьдесят.

«Не важно, откуда вы берете – важно куда». Жан-Люк Годар.

Последнее время я начал видеть сны – чёрно-белые, но «игровые», с несколькими сюжетными линиями, элементами некой документальности (за неё, видимо, отвечает оперативная память); сны, главным образом, выстроенные в стиле Джима Джармуша. В моих снах есть своя работа, характер, музыка – зерно и опыт… И на поверхности – чувство, с которым приятно просыпаться.

Не могу знать, с чем это связано – может быть, из-за того, что бросил курить и стал больше времени проводить на свежем воздухе – но вот уже которую ночь кряду я вовлечён в события сна. Сегодня, к примеру, я бродил по лесам строящейся высотки, в сварочной маске и с СВД за плечом. Интерпретировать не берусь.

Хороший сон и первые утренние ощущения человека, который от души выспался, это счастье – радость, сравнимая с необременительной влюблённостью. А всего-то надо было лечь с ясной головой и в том душевном самочувствии, когда о нём можно сказать: море спокойно, открыто для паромов и плотов. Снилась лёгкая инструментальная музыка, она звучала во мне, но я понимал, что не сумею записать её: просто слушал и видел себя, свою жизнь как бы со стороны; что держало меня в мучительных тревогах, претворилось в свет наступившего дня и отпустило.

Невозможно заснуть, когда чьи-то мечты и песни поднимаются над твоей постелью – бестелесная жизнь – тени играют людей. Две полуправды здесь и теперь, которым хочется верить – кофе и сигареты… Мысли бессильны; наступает эксклюзивное время в себе – приблизительность и чутьё. Блеф, мистификация, флирт – всё или ничего. Уже не один уходишь в рассветы; рюмка в кармане плаща, одетого на голое тело…
Движение сердечной мышцы – не устаревающий хит.

Видел сегодня по-настоящему страшный сон. Это даже трудно назвать сном. Путешествие по памяти что ли…
Чечня. Я в плену у боевика. Его лицо мне знакомо. Мы постоянно перемещаемся. Оказываемся в доме его родственницы, похоже, что – сестры. Второй или третий этаж. Она почему-то помогает мне бежать – открывает окно… Вылезаю, встаю на узкий бортик, прижимаюсь спиной к стене, смотрю вниз… Нет, слишком высоко.

Появляется «чех», лезет ко мне с ножом и проклятьями. Я отчётливо понимаю, что это мои последние минуты жизни, а такие моменты всегда предполагают и последний… шанс. Я также подозреваю, что ему что-то нужно от меня, потому что, я ещё жив. Включаю «дурака» - блеф и самообладание – обещаю ему чёрт знает что… Срабатывает. Мы снова у его родни, но уже во дворе другого дома – за длинным обеденным столом под открытым небом. Меня кормят лепешкой, козьим сыром и черемшой. Я почти спокоен, жую, думаю о побеге.

«Чех» наклоняется ко мне и доверительным тоном произносит: «Хочешь, покажу кое-что?». Показывай, - отвечаю. Есть, спать потом сможешь? - спрашивает. Почему бы и нет? Смогу, - говорю. Мы идём на задний двор, а там… Закапывают в землю живьём – в положении стоя – двух светловолосых девочек, лет по двенадцать-четырнадцать.

В этот момент я проснулся… Было уже утро, девятый час… Захотелось выпить и сунуть голову в ведро со льдом.

Снилось, что мне делали операцию на сердце. Под открытым небом. Погода стояла, как сейчас за любым московским окном. Хирург был слепым; он запомнился, особенно его руки в латексных перчатках. В это же время я – другой, примостившись спиной к свае моста, трахался с какой-то перепачканной дорожной грязью, барышней; но смотрел не на неё, а наблюдал за работой хирурга. Всё происходило, точно в замедленной киносъёмке. Чувственный, невероятно чувственный сон…

p.s.: Проснулся с ощущением лёгкой боли в груди.

В стотысячный раз видел один и тот же сон – пропущенный удар ножом под сердце; опустился на землю, но я ещё живой и могу видеть того, кто убил меня, могу, наверняка, даже броситься на него, могу ещё побороться…

Но сегодня этот сон на многое открыл мне глаза.
Когда-то я говорил, что во сне всегда хорошо думается… Так и есть.

На рассвете мир видится необычайно дружелюбным, особенно в звучании сакса… Предутренние серебристые сумерки создают иллюзию некой сказочности происходящего – ту загадочную атмосферу неспешного пробуждения, которой хочется насладиться прежде, чем время станет более ощутимым, и всё это милосердие первых минут наступившего дня улетучится – унесётся в другие края на невидимой колеснице… Вот оно – странное таинство переселения сна.
Но пока ещё тишина не отступила и слышится явственней и выразительней громких слов – тишина, не требующая музыкального слуха. Ей хочется внимать и верить… Моя жизнь сейчас как будто не со мной. Она протекает где-то поблизости, позволяя мне находиться в окрестностях рая… До выстрела.

p.s.: Я вспомнил, что умею танцевать фламенко.

- Я видел себя во сне связанным, - произнёс я, преодолевая зевоту. – Уж не знаю, почему, но… Я был связан обыкновенной верёвкой.
- А мне снилось, будто бы у меня были ножницы…
Мы с удивлением смотрели друг на друга, словно сквозь тонкую пелену сна, тающего прямо на глазах – Робинзон и Пятница, которые ещё ни о чём не успели договориться.
- Ножницы? Ты серьёзно?
- Серьёзно. Самые настоящие ножницы.

Стало быть, сон не разлучил нас сегодня.

p.s.: Через неделю я уезжаю. Настенька тоже покидает Москву. До конца лета восемь дней, семь ночей…

Полулёжа в кресле, больше напоминающем трон – вытянув ноги и раскинув руки – я переживал пробуждение любви и болезни… В приспущенных джинсах и в парусе белой рубахи – доступный и раскрытый – мотив заняться сексом, не дотрагиваясь до лица. Прохлада рассвета впитывалась в кожу, не оставляя ни единого шанса на спасение сном – сны разлучают меня с отчаянием и счастьем, с тревогой и выпивкой, с заблуждением и распутством «Быть». Пальцы под тяжестью перстней репетировали жест воздушного поцелуя.

Я очнулся и открыл глаза. Это странное путешествие длилось всего несколько минут, но мне показалось, будто бы жизнь сделала полный оборот вокруг целой вечности.
- Ледж?.. – произнёс я, пытаясь сообразить, что происходит. – Ледж…
Он склонялся надо мной, держа за руку, и улыбался. Я приподнялся на локтях и оглянулся по сторонам. Повсюду зеленели озера ледникового происхождения, золотились пески, белел рокайль…

- Собирайся. Я пришёл за тобой, - сказал я. – Пора возвращаться.
Хит не отвечал, только молчал и улыбался. Ему и не надо было ничего говорить, потому что я загадочным образом понимал его.
- Вернёмся вместе, и ничего никому объяснять не станем, - настаивал я. – Здесь не существует времени, но там его по-прежнему очень мало, надо поторопиться…

p.s.: Жаль, что я так мало запомнил из сегодняшнего сна… Пожалуй, это был самый чудесный сон за всё время, сколько себя знаю.

Сегодня мне опять посчастливилось побывать в Европе XIV века на рыцарском турнире. За последние полгода это едва ли не сотое путешествие во времени.
Забавный сон… Я ясно различал сразу две реальности – с одной стороны, я спал в своей постели в объятьях любимых людей, с другой – должен был состязаться на мечах с каким-то огромным рыцарем. У меня даже герольд свой был, правда, навеселе, хотя на его убедительность это никак не влияло.

Мне пришлось выступать без доспехов, потому что денег хватило только на какого-никакого, а герольда. В моём положении выбор в пользу красноречия был очевиден. И вот ещё что… Во сне я овладевал всем тем, о чём не имею представления наяву. Видимо, сон – это что-то вроде другой, пробной или добавочной жизни.

Ночью я был в опере. Давали великолепное попурри – «Мадам Баттерфляй» Джакомо Пуччини, «Реквием» Джузеппе Верди и «Севильский цирюльник» Джоаккино Россини. В таинственном синеватом полусвете, в серебристом восходящем звучании музыки, во всём этом бриллиантовом торжестве жизни я даже не сразу обратил внимание на то, что публика была голой, совершенно голой, словно мы находились на небесах – наготу прикрывали лишь пышные веера, цветы и драгоценности. Одетыми оставались только певцы и оркестранты.

Сон раскрыл во мне новое загадочное чувство вкуса, напоминающее горечь кокаина.

Думаю, стоит записать, хотя не имею привычки собирать сны. Сегодняшняя предутренняя дрёма перенесла меня в средневековье. Я был за что-то осуждён и, по всей вероятности, отпустить грехи мне могла только виселица. Старая площадь, залитая золотистым солнцем, бескрайнее синее небо, шум ветра в кронах деревьев, распахнутые окна низкорослых домов, паруса простыней меж узких улочек – от балкона до балкона, обозы с бочонками вина, освистывающая меня толпа праведников – зевак и бездельников… И моя виселица.

Внезапно всё смолкло и замерло – стихли деревья и голоса, застыли лица и простыни – время исчезло… Ко мне обратилась местная церковная шишка с вопросом, есть ли у меня какое-нибудь последнее желание. Странная штука жизнь… Покуда живёшь, мечтаешь едва ли не о бессмертии или золотоносной жиле в руке, но стоит коснуться смерти твоего виска, как ты отчаянно, до скрежета зубов начинаешь хотеть самых простых вещей, о которых раньше даже не задумывался.

Я спросил себе сковороду жареной картошки с грибами, рубленых овощей под оливковым маслом, солёных огурцов, черемши и самой лучшей на свете водки. И только проснувшись, удивился, почему не пожелал ещё и женщину в придачу.

p.s.: Презабавно, но меня так и не повесили. Кто-то что напутал или обвинитель свалял дурака.

- Так вы и есть Дьявол? – спросил я, взглянув на бармена в бабочке и белом переднике, на котором было вышито название рюмочной: «Кафе «Встреча».
Он поставил на отполированную до блеска стойку две тусклые старинные рюмки и початую бутылку коньяку.
- Не нужно имён…
- Дьявол – не имя, - возразил я. – Это работа.
- Много ты знаешь! Выпей-ка лучше, прежде чем отказаться.

- От выпивки я никогда не откажусь, будьте спокойны!
- Я говорю о вечной жизни, балда.
Он проглотил свой коньяк, расслабил бабочку и посмотрел на меня с нескрываемым презрением.
- Кое-что в этом мире не меняется… Если тебе является Дьявол, то разговор пойдёт о человековедении! – произнёс я и расхохотался. – Почему бы нам просто не выпить по-товарищески и не разойтись по домам?
- Я предлагаю тебе вечную молодость и бесконечную жизнь, – ответил тот и обновил наши рюмки. – С твоим худым сердцем надо зубами вгрызаться в любую возможность обставить смерть.
- Премного благодарен за совет, но сегодня я не смогу оплатить даже этот коньяк, и вечная жизнь для меня также несбыточна, как для мертвеца Диснейленд. Или тому, кто торгует бессмертием, деньги не нужны?

- Никаких денег. Мне нужна только твоя услуга.
- Услуга? – я нащупал в кармане брюк пачку сигарет, выложил её на стойку бара, но курить не стал. – Секс в кабинке моментального фото? На память. Что я могу предложить самому Дьяволу? Сигарету? Угощайтесь… Кстати не удивлюсь, если эта встреча случилась не без божьей помощи.
- Ты много болтаешь, и всё больше попусту, - заметил он и осушил рюмку. – Стань моим учеником и последователем.
- Кажется, я начинаю вас понимать… То, чему учат в школе, выскальзывает из головы при первом же столкновении с нуждой. Вот тогда наступает звёздный час аферистов. Вам нужна моя душа.

Восстанавливать сегодняшний сон, находясь уже по ту сторону произнесённых слов, нет ни терпения, ни сил. Но как здесь не согласиться с Шопенгауэром: «В минуту смерти эгоизм претерпевает полное крушение. Отсюда страх смерти. Смерть поэтому есть некое поучение эгоизму, произносимое природою вещей».

p.s.: Однажды справившись со своим эгоизмом, я овладел собой и своей жизнью.

Снилась война. Дождь шёл не переставая, всю ночь, он то ослабевал, то набирался новых сил, поливая линию огня, наши брезентовые лагеря, разбитые в оборонительном кольце жизни и нас самих. На фоне плохой видимости шум ливня действовал оглушающее – казалось, что он вобрал в себя залпы орудий, протяжный свист артиллерии и маршевое звучание духового оркестра. Мир был сокрыт в собственной иллюзорности, и единственное, что обнадёживало, не позволяя усомниться в собственном существовании – размокшая пачка сигарет.

Я отчётливо чувствовал запах сырой земли, ободряющий и склоняющий к унынию одновременно. Тогда мне подумалось, что окоп – это, своего рода, могила, из которой хорошо просматривается небо – могила, которая может спасти жизнь.

Злоупотребление валидолом вызывает эротические галлюцинации. Мне стоило бы сойти с ума ещё в том вчерашнем полусне, стать инвалидом от полученных знаний, умереть или что-нибудь в этом роде… В сердце стреляли. Но то уже был сигнал к отступлению… Близился последний час перед рассветом – призрачное время приблизительности и чутья… И только сегодня мой внутренний океан, что до сих пор оставался не вымеренным, преобразился, точно необработанная жизнь в жизни, над которой склонился бог…

Так вот о галлюцинациях, вызванных валидолом и, возможно, несовместимым с ним просмотром фильма «Giorgino» Лорана Бутонна, прерванным внезапной предвечерней дрёмой… Меня разбудила Милен. Рыжеволосая, с лицом подростка и кукольным взглядом, гуттаперчевая в каждом движении, освещённая собственным сиянием, ссыльное за неведомые грехи божество, Милен Фармер – красота, сидящая передо мной на коленях… Её грудь была нежна, подобно магнолии, источала аромат ночных цветов, свет и прохладу молодой луны… Моя ладонь нашла эту маленькую грудь именно такой…

p.s.: Как-то мне вздумалось дать себе слово, о чём бы не шла речь – укладываться в четырнадцать строк, пару сигарет и одну рюмку – изъясняться лишь по существу, не допуская фразёрства… И ничего лишнего. Постскриптум и вторая рюмка водки «на выданье» мне сейчас… лишнее.