Возможно ли рассказать в письме о своей первой любви?.. Не имею представления. Нет-нет, я вовсе не собираюсь взывать к возвышенной тоске, поэтизировать загадочное, так и не пробудившееся к жизни, бесследное чувство или, ещё чего не хватало, болеть – красиво болеть, по-тарковскому…
Однажды я уже сказал о том, что первая любовь – это болезнь, в которую не вмешивается бог; история неокрепшего сердца, задетого светом другого человека. Рискну вспомнить.

- Как это случилось? – спросила она и прикоснулась влажными губами к шраму от пулевого ранения на моём плече; мгновение, которое я хорошо запомнил именно в прикосновениях – необычных и в то же время самых естественных.
Сумерки зимнего подмосковного вечера сгущались; за окошком, забранным морозным узором, занималась прусская синь нашей единственной ночи. В печке потрескивали берёзовые дрова и еловые ветви. В этой охотничьей избе для нас нашлись початая бутылка водки, макароны, банка тушёнки, топлёное масло, головка вонючего сыра – пиршество в моём представлении. Мы устроились на полу, застланном пёстрыми половиками – теми, что в прошлом веке деревенские вязали из износившейся одежды; нам было необычайно хорошо вместе, и во многом, наверное, оттого, что мы практически ничего не знали друг о друге.
- Больно было?.. – снова спросила она, не дождавшись моего ответа.
Её бледное лицо, обрамлённое каштановыми, чуть вьющимися волосами, светилось мягким добрым блаженным полусветом, каким обладают разве что венчальные иконы и лики святых. Я смотрел на эту девушку и видел магию, находящуюся в совершенном покое; я видел свои Гималаи и свою жизнь до сегодняшнего дня; я видел нечто непостижимое в непосредственной близости от меня. Я не знал, что будет дальше – через минуту или через час – в этом лесу или где-нибудь вдруг на пыльной бетонке лет через… Я смотрел не неё и хотел, чтобы всё оставалось так, как сейчас.
- Молчишь… - вполголоса произнесла она и положила голову мне на плечо так осторожно, словно боялась спугнуть в этом безлюдье настроение наших душ – мечтательность как разделённое одиночество; единственными мерилами всего сущего снова были приблизительность и чутьё. – Я люблю тебя… И мне кажется, ты тоже любишь меня… сейчас. Люблю… сейчас, любишь… сейчас.

p.s.: Заканчивая письмо другу, признался, что в свои тридцать лет не могу вспомнить, любил ли я кого-нибудь… хотя бы первой любовью.
p.p.s.: Люблю… сейчас.

Этот разговор случился ещё в январе нынешнего года – на катке, под музыку Брамса – по дороге домой я набросал его в своей записной книжке… Так, на память. И вскоре забыл. А сегодня почему-то вспомнил…

- Душа?! – воскликнул я и расхохотался. – Откуда ей взяться во мне! В бутылке ирландского виски, которую я распил вчера в своё удовольствие, души больше – души и даже немного божьей воли! Душа… Вон, гляди-ка, снежная пыль искрится серебром и гаснет у самого льда – чем не душа?.. Чистой воды душа, - я взглянул на Неё – длинноногую нимфу с кукольным личиком, в вязаном чепце и белом полушубке – и пригласил на вальс, совсем позабыв о том, что та, почти не стоит на коньках. – Душа! Это ж надо было спросить меня – нечестивца и пропойцу – о душе! Повеселили, сударыня!.. И не волнуйтесь, мы на катке – здесь падать во время вальса считается доброй приметой – не-то к замужеству, не-то к богатству, - прежде чем передохнуть, мы решили сделать ещё один круг и увеличить скорость. – Да где она есть, душа ваша?! Сколько не прислушивался к себе, сколько не всматривался внутрь себя – ничего – тихо, пусто.

- Совсем?.. – спросила она, остановив наше скольжение, и вдруг поднесла свою, спрятанную в варежку, ладонь к моей груди. – Совсем-совсем ничего?.. И не холодно вот так – нараспашку?.. А у меня чай есть в термосе, мы сейчас же выпьем чаю…
- Я слышу биение сердца, чувствую боль в мышцах, понимаю ток крови – это часть меня. Но душа… Движение души едва различимо… Бывает, отзовётся на крик или на злость и снова замирает – где-то под кожей. В такие моменты я как будто становлюсь человеком со странностями, «природным» что ли… Хм, душа… И кто мне скажет, сколько во мне души – этой божьей услуги? – я перевёл дух и закурил (тогда ещё курил). – Хотя, погоди… Однажды, когда мне было очень трудно, очень-очень трудно, единственный человек, кто смог услышать меня, был я сам. Что это?.. Как назвать?..
- Можно, я тебя поцелую? Тихонечко...

( p.s.: Хороший выдался день – светлый, добрый… )

Почему на протяжении всего дня я думаю о ней?.. Вспоминаю её, как нечто совершенное прекрасное удивительное – (так говорят о предрассветных туманах в горной тайге или о дымке пастушеских вечеров, уходящих в молодую ночь) – как Нежность, что была со мной бесконечно долго... – Подошёл знакомый официант, и я отвлёкся от своих путаных мыслей – (я думал о ней, я думал обо всём на свете!) – чтобы спросить себе чашку чёрного чая и яблочный штрудель.
Нет, это невозможно, так не должно быть, - решил я и, достав из сумки книгу, попытался уйти с головой в другую жизнь... хотя бы, пока не принесут чай и штрудель.

«...Я ведь всегда живу каким-то страшным вздором. Вот хоть эта степная чайка, это соединение в ней степи и моря... Брат Николай, бывало, смеясь, говорил мне, что я от природы дурачок, и я очень страдал, пока однажды случайно не прочёл, что сам Декарт говорил, что в его душевной жизни ясные и разумные мысли занимали всегда самое ничтожное место...»

Вот и меня сейчас очень кстати на смех поднять, дорогой вы наш Иван Алексеевич! – я отложил книгу; принесли чай и штрудель. – Сам похохотал бы над собой от чистого сердца, если бы до конца понимал, в чём была моя душевная неуклюжесть, когда расставался с ней, и зачем я вновь и вновь возвращаюсь в тот смутный февральский вечер, если уже не в моих силах что-либо изменить... – Я сделал небольшой глоток чая – скорее пригубил – отправил в рот кусок тёплого штруделя и вернулся к чтению.

«- Ты же сам доказывал мне, - помнишь, - что в мужской любви много смешения разных любовных чувств, что ты это испытывал к Никулиной, потом к Наде... Ты ведь иногда очень безжалостно откровенен со мной! Ты что-то в этом роде недавно говорил даже про нашу казачку.
- Я говорил только то, что когда я смотрю на неё, я ужасно хочу куда-то в солончаковые степи, жить в кибитке».

Я попросил счёт. Казалось, что за эти двадцать-тридцать минут я совершил персональную сердешную кругосветку – (в кафе-баре время идёт по-другому, не так стремительно) – вспомнил всё, что когда-либо чувствовал к женщине, с которой мне было необыкновенно хорошо, и от которой всегда бежал в одиночество приличного человека. Я и сейчас бежал от неё, но не отдалялся, нет...

Этой девушке я прощаю решительно всё.
- Выпьем? В нашем распоряжении ночь, кафе и бутылка прекрасного коньяку, - она подошла к буфету и, прежде чем открыть дверцу шкафа, оглянулась на меня с лукавой улыбкой.
- Рюмку, не больше, - ответил я. – За расставание.
- Что?.. Как ты сказал? Мы расстаёмся?..

- Именно так, сударыня. Мы расстаёмся.
- Прямо сейчас? Без объяснений? – она поставила на столешницу барной стойки две рюмки и початую бутылку Courvoisier.
- В расставаниях слова не нужны, - отозвался я. – Можно увлечься взаимными утешениями и наговорить глупостей.

- Мне не нужны твои утешения! – вспыхнула она и принялась сбрасывать со столешницы всё, что на ней находилось: полетели на пол наши рюмки, уже откупоренная бутылка коньяку, розетка с сахарным песком, разлетелась стопка салфеток, градом попадали кубики льда… - Утешения! Утешения!
- А ведь когда-то давно этот чудесный напиток сопровождал самого Наполеона на корабле «Нортумберленд» к берегам Святой Елены, - произнёс я.
- Иди к чёрту! Отправляйся ко всем чертям! – она металась возле стойки бара и как будто собиралась запустить в меня невидимой пепельницей.
- Будешь шуметь, кто-нибудь с улицы наверняка позвонит в милицию…
- Никому нет дела до этого проклятого кафе!
- Неправда, - возразил я и расхохотался. – Но должен признать, ты очень убедительна.

На стеллажах в комнате Софи размещались сотни миниатюрных глиняных фигурок животных.
Сначала глина была простым увлечением – любовь и фокусничество – покуда неуклюжесть в руках придавала дурацким зверушкам немного сказочности и очарования авторской работы. Потом возникли заготовки и формочки - появилась наглость, лишённая всяческой фантазии – и Софи научилась торговаться.

- Что ты теперь чувствуешь?.. – спросила она, когда стихло эхо последней разбитой мной глиняной фигурки.
- Ничего, - я подобрал с пола горсть пыльных черепков. – Здесь нет жизни.
Софи схватила осколок и поднесла его к моей шее.
- Сделай что-нибудь… - произнесла она. – Прошу тебя, сделай что-нибудь… Только не уходи.

Дымящуюся чашку «ирландского крема» венчал ореол золотистого света раннего утра. Я устроился на парапете крыши моей пятиэтажки, включил дорожку Vivo per lei - Andrea Bocelli and Helene Segara и раскрыл свою любимую запазушную записную книжку, чтобы, возможно, создать к завтраку нужное настроение (откуда-то доносился запах яичницы и горячих сосисок). Первое напоминание, которое увидел – «Ужин с Анной Адамовной в Crêperie de Paris» - перенесло меня во вчерашний день…

Такие барышни по-другому не появляются, подумал я, когда небольшое дорожное недоразумение осталось позади. Хрупкая, в очках с толстыми линзами, в ситцевом сарафане, под шляпкой-зонтиком (какие продают в переходах для лоточников), с выражением подростковой мечтательности на лице – вылитая Анна Адамовна из «Покровских ворот»! Она выкатила на своём велосипеде на проезжую часть прямо перед моим мотоциклом так неожиданно, что я едва успел среагировать и, положив байк на правый бок, упал – в ливень сцепление с асфальтом известно. При этом мысленно сделал комплимент её тонким лодыжкам.

- Извините… - произнесла барышня, машинально поправляя не то дурацкие очки, не то ещё более дурацкий зонтик на голове.
- Извините?! – отозвался я. – Что это значит – «извините»? У вас есть разрешение на вождение велосипеда?
- Разрешение?..
- Забудьте, - моё настроение оставляло желать лучшего. - Откуда вы взялись?
- Ой, это же не мой велосипед! И я к нему совсем непривыкшая…

Я уставился на неё, живо окрестив про себя «аннойадамовной», и решительно не знал, что сказать. А потому я начал на неё смотреть. И чем дольше мой взгляд задерживался на этом личике, расписанном почти художественной тенью от зонтика, тем больше она начинала мне нравиться.

- Что мы здесь делаем? – спросила она и, приподнявшись на мыски, начала кружиться в луче предзакатного солнца; каким-то особым событием в этом действе я нашёл вовсе не её руки, словно перебирающие в воздухе струны воображаемой арфы, но красные лаковые туфельки с пряжками в виде маленьких подков, под подошвами которых скрипела щебёнка, смешанная с песком и битым стеклом. – Зачем ты привёл меня в эти развалины? А вдруг здесь прячется маньяк-убийца, и нам сюда нельзя...

- «В плену робинзонад безумная душа… Но вот мадемуазель, что кажется всех краше, под бледным фонарём проходит не спеша», - вполголоса произнёс я первое, что пришло в голову.
- Что ты сказал? Я не расслышала… Смотри, я танцую!
- Нет, ничего… Пустяки, – мне вдруг стало безразлично всё на свете, кроме этих красных лаковых туфелек, как будто подчинивших себе руины старого кирпичного дома. – «А на губах у вас, как маленький зверёк, трепещет поцелуй, и ваша речь бессвязна».

Если бы моя юная m-lle в лёгком полупрозрачном сарафане сейчас сняла бы свои туфельки и взяла бы их за ремешки двумя пальчиками, я бы сошёл с ума.
- Про такие места мамы девочкам рассказывают всякие ужасы… - заговорила она и, остановившись, обняла себя за плечи и замерла.
Красновато-золотистая в свете догорающего солнца пыль стелилась в ногах. На мгновение я вдруг явственно ощутил внутри себя Другого; я – последний, я – священник, я – canibal. И я понял, что она видит это, видит меня.

- Уйдём отсюда, - мне захотелось схватить её за руку и по разбитым лестницам увлечь за собой на свет, на ладонь вечера. – Немедленно.
- Нет… Так нельзя, - она приблизилась ко мне, и её дыхание коснулось моих губ. – Такое красивое взволнованное лицо… Что ты скрываешь от меня?
- Загар сумерек, и только, - ответил я. – Нам нельзя здесь оставаться…

p.s.:
- Хорошо вот так лежать на земле и смотреть на небо, - произнесла она.
- Моей спине теперь, можно подумать, передаётся информация о будущих катаклизмах…
- Это больно?
- Это странно.

- Есть сигареты?..
- Я бросил.

- Хочешь сигарету? – спросила она и, растянувшись на простынях, подтолкнула обнажённой ногой кофейный столик с пачкой Gitanes – нюанс в языке небрежных жестов - виртуозная уловка тонкой лодыжкой – Твои любимые…
- Где ты этому научилась? – без интереса отозвался я после первой глубокой затяжки.
- Чему же? – понимая, в чём дело, хохотнула она.
- Так ненавязчиво предлагать себя… снова и снова.

Мы встретились на исходе дня в её маленькой квартире с выцветшей детской и окнами, выходящими во двор. Последние лучи закатного солнца догорали в мусоре переполненного контейнера – я прищурился – теперь это была пыльная иллюзия ящика с сокровищами. Я мысленно рылся в отработанной 12-часовой смене настроений, будто пересматривал каждое событие с высоты колеса обозрения, но ничего из того, что могло бы ещё сгодиться, не находил. Мне хотелось поскорее удрать от себя самого – отдохнуть с пустой головой в чужой жизни.

( В дуэте тепла и холода… )

А может всё это только тест? – подумал я, остановив мотоцикл у стартовой черты. Рёв с полсотни моторов проникал в кровь и, достигая сердца, заглушал его раскатистым эхом. – Такой изощрённый тест на любовь; костюмированный бал теней, когда за вуалью подлинных чувств скрывается высококлассный блеф… Шутка Афродиты. Ведь порой даже безобидная грыжа не прочь произвести впечатление раковой опухоли… – но даже, если я ошибался, ночью всякое предположение представляется в худшем свете.

По окончанию гонки я отправился на берег канала. Неподвижная гладь воды, подсвеченная иллюминацией набережной, действовала успокаивающе, открывая загадочный путь от созерцания к воображению; мне мерещился затонувший Вегас. Я снял защиту и лёг на спину – на небе штиль, в душе непогода…
Она не может поступить со мной подобным образом, - неожиданно пронеслось в голове, словно отзвук потаённой тревоги. – Это было бы слишком жестоко. Так разбивают сердца брутальной доверчивости… - рука машинально скользнула под рубаху. Вот оно – живое исполнение красивой болезни – всё колотиться в груди с перебоями. – Параноик! С чего бы ей дурачить меня без интереса? Только лишь в силу искушения оказаться той единственной, кто укротит тысячекратного любовника, кто заставит его страдать и маяться? Не может быть. Это просто мальчишеский страх – когда любишь, тем более! – нечто само собой разумеющееся. Конечно же! А если нет? – я приподнялся на локтях и устремил сосредоточенный взгляд в незримую точку прямо перед собой. – Что ж, в таком случае мне ничего другого не останется, как взобраться на крышу высотного здания и проститься с миром на языке бессмертной классики: «Я – Дон Жуан де Марко. Мне нет ещё тридцати. И я решил покончить с собой, потому что не знаю, зачем жить…»

Утро вечера мудренее, - подумал я, покидая берег канала. - Надо воротиться домой до рассвета, и переспать своё дремучее замешательство. - Голос… Мне необходимо услышать её голос. Прямо сейчас… Когда сомнения, доходящие до немого отчаяния, завладевают тобой, голос – это почти что вселенная… Неважно, что она скажет – я всё пойму.

p.s.: Сегодня я даже имени её не вспомню…

Не желают женщины понимать, что у меня есть семья, и всё, что между нами может быть, это только дружба – поцелуй в щёку и лёгкий флирт. Я нужен им свободный пьяный беспечный голодный опасный бездомный, под венком незабудок, с открытым сердцем и жгучим перцем в крови – кочевник, который может и врезать, и приласкать; и плохой, и хороший, такой как в книгах про любовь и пиратов. Им нужен постельный роман, нужна сказка на полях жизни, нужны автографы губ в надушенных дневниках.

p.s.: Когда я говорю, что должен ехать домой, меня нельзя удерживать, хватая за руки. Врезал обеим: одной по самолюбию, другой – по лицу. Теперь охотно предоставлю возможность сразу двум молоденьким барышням возненавидеть меня. С ненавистью жить легче, чем с мечтой и надеждой, к тому же это сдружит их ещё больше. Пусть вон озеро любят: озеро – дно, да вода – ему всё равно.

Мне не нравится, когда женщина берёт себе имя на одну ночь – что-то вроде Майры, Джуди или Сэм. Кстати, о Сэм…

- Наверняка, женщины говорили тебе, что ты напоминаешь хороший виски?
- Мне странно слышать это от девушки, с которой у меня ровным счётом ничего не было, - ответил я.

- Ничего?! Ничего? В прошлом году я теряла серёжку в твоей постели; это был как раз тот день, когда в ванной сорвало кран, я облилась с головы до ног, а ты дал мне свою рубаху. Я до сих пор в ней сплю. Ничего не было? Ничего?
- Но я даже не знаю твоего имени.
- Сэм. Меня зовут Сэм, и ты это знаешь.
- Имя на одну ночь… - отмахнулся я. – Как не знать!
- Интересно, а какой ты виски? – вдруг оживилась она.
- Ирландский. В отличие от шотландского пойла он не требует при каждом новом знакомстве с ним соблюдения правила пяти «S».

- Что ещё за правило?
- Sight, smell, swish, swallow, splash.
- Можешь повторить? Ты так произносишь все эти загадочные слова, что мурашки по коже… - голос Сэм сделался тихим и вкрадчивым.
- Любоваться, вдыхать, смаковать, проглотить, разбавить.
- Что же в этом плохого?
- А ты подумай.

Есть женщины, которых не надо ни слушать, ни ждать, ни понимать – их совершенно необязательно любить, достаточно просто трахать. Задрал юбку – отвёл душу. Это всё равно, что рюмку водки махнуть после тяжёлого трудового дня или на исходе изнурительных переживаний – выпить, сидя на крыльце своего дома – ссутулившись, с видом на догорающий закат. Впрочем, у рюмки есть некоторое преимущество – она не разговаривает и у неё нет идей обустроить мир, сотворённый 65 миллиардов лет назад.

- О чём ты задумалась? - спросил я, второпях примеряя одну рубаху за другой и на ходу уплетая остывший тост. – Поспеши, мы уже опаздываем. Скорей, скорей, скорей…
- Неужели однажды нас не станет?.. – она опустилась на край не заправленной кровати, над которой, казалось бы, ещё витали перья подушек. – Всё исчезнет навсегда… Не будет меня и тебя, и ничего, что есть сейчас…

- Что с тобой, милая? – я оставил в покое тост, сел верхом на стул напротив неё и закурил (впервые за много лет прикурил сигарету от спички).
- Я не знаю… Прости меня… - она качнулась, поёжилась, точно от холода и заплакала.
- Хочешь, мы никуда не поедем? Купим вина, французских булок, шоколадных конфет – всё, чего пожелаешь; вернёмся в постель, и будем жить, как жили пятнадцать минут назад…

Я покинул постель и спящих девушек среди ночи; подобрал с пола рубаху, прошёл в кухню, махнул рюмку коньяку и закурил в приоткрытое окно. Падал ли мелкий снег или это осыпалось серебро луны - сейчас мне был безразличен марафет моей бессонницы; я хотел выпить и остаться до рассвета наедине с самим собой. Голова нехорошо кружилась от подслушанного случайно разговора двух молоденьких женщин; одна нашла приют в моей жизни, другая – в моём доме:

- Ты должна всегда помнить о его сердце.
- Тсс… Тихо. Проснётся…
- Оно может остановиться в любой момент.
- Думаешь, он любит тебя?
- Он никого не любит…
- Неправда. Любит. Просто не подаёт виду.
- Как мы оказались здесь вдвоём?
- Ещё тише… Он услышит нас и проснётся.
- А вдруг он не спит, и всё слышит?..
- Спит… Дыхание ровное, значит спит.
- Интересно, с кем из нас он сейчас спит?
- С нами обеими.
- Давай спать, пока он не проснулся и не задал нам…

Я затушил в кулаке сигарету, налил ещё коньяку, взял гитару… «День и ночь роняет сердце ласку, день и ночь кружится голова. День и ночь взволнованною сказкой мне звучат твои слова. Только раз бывает в жизни встреча, только раз с судьбою рвётся нить. Только раз в холодный зимний вечер мне так хочется любить…»

- Ради всего святого, Сес! – взорвался я и, развернувшись волчком, запустил бокал с недопитым вином в кафельный «фартук» кухни. – Я уже три раза приносил свои извинения! Что ты от меня хочешь?!
- Посмотри в окно… - вполголоса произнесла она. - Какая луна!..
- Да причём здесь луна?!
- Как это – причём? Достань мне луну.

- Ч-то? – не верить собственным ушам я не мог; она говорила абсолютно серьёзно.
- Достань мне луну.
- Достать тебе вот эту самую луну? – переспросил я, переведя взгляд с лица Сес на распроклятую луну, словно хотел вымерить на глаз расстояние от жизни до смерти. – И ты простишь меня?
- Почему бы и нет?
- То есть, из-за какой-то чепухи я должен лезть на небо, чтобы ограбить его ради тебя?
- Ради моего прощения. Разве я много прошу?

- Но что ты будешь с ней делать – с луной? – с отрешённым видом спросил я. – Для блюда под пироги слишком большая…
- Помнишь фильм «Шоколад»?
- Конечно… - я энергично закивал, надеясь на фокус шутки. – Понимаю… Что-то вроде – «твои любимые…» - «с чего ты решила?» - «у меня дар угадывать» - «Вкусно. Но не любимые…» Брось, Сес… Кому из нас нужно такое прощение больше – тебе или мне?

- Тогда вот, - она протянула на раскрытой ладони горсть осколков разбитого мной бокала. – Съешь… Если любишь, съешь.
- Это же стекло. Пустое стекло, Сес…
- Именно.
Я заметил лёгкую дрожь в её руке. Значит она сомневалась… И думалось мне – она мысленно возвращалась к луне.

Стремянки не было. Пришлось жрать стекло.

p.s.: Давняя история… Но вспомнилась сейчас.

Нежность, настоянная на вискаре – вот какая ты для меня…
Шляпа, небрежность, вызов, порода, выстрел и жест.
Настоящая денди – помада, характер и секс.

Ты – моё единственное не раскаяние в любви…
Не обижу – наша близость останется географией.

Зачастую мои отношения с женщинами можно описать комментарием к партии в шахматы: разденешься сама, я пока фигуры расставлю. Зачастую, да… Но не всегда. И не сегодня.

Я – твой «день пятый». И знаешь, что пришло на ум?.. Ты напомнила мне то место из библии…
«И сказал Бог: да произведёт вода пресмыкающихся, душу живую; и птицы да полетят над землёю, по тверди небесной. [И стало так.] И сотворил Бог рыб больших и всякую душу животных пресмыкающихся, которых произвела вода, по роду их, и всякую птицу пернатую по роду её».

«По тверди небесной…», - охренеть можно.

- Моя смена закончилась, - Юля ловким движением фокусника сняла свой фартук шоколадного цвета, бросила его на спинку стула и присела напротив меня. – Если не возражаешь, я составлю тебе компанию на эту ночь.
- Распорядись принести нам графин водки, - ответил я. – Ночь обещать не могу, но от вечера с тобой не откажусь.
- Отлично! Будем пить водку и представлять, что у нас роман…

Через минуту на столе появился графин и пара рюмок. Не просматривая меню, я спросил себе плов по-фергански, а для Юли её любимую жареную картошку с грибами. Мы выпили за процветание этой разнесчастной рюмочной, в которой Ю-ю – так я называю Юлю – трудится официанткой вот уже пятый год, с тех самых пор, как перебралась в Москву из родного Троекурова; за рюмочную без названия, где за мной в любое время остаётся уютный кованый столик под лестницей у окна.

- Опять будешь есть руками? – голос Юли мне показался необычайно родным, как будто мы крутили роман с самого детства, и оттого он стал для нас чем-то само собой разумеющимся.
- Непременно руками. Я же заказал плов.
- При чём здесь плов!? Ты всё ешь руками…
- Послушай, а вот официантки, наверняка, чертовски наблюдательный народ! Я замечал, как вы стоите у стеночки, смотрите за посетителями, перешёптываетесь… И вы отлично разбираетесь в людях. Так или нет?
- Ты всегда ешь руками.
- И что с того? – я обновил наши рюмки и закурил.
- Ничего… Но меня восхищает это.
- Продолжай…
- Я думаю, если ты ешь руками на глазах у всех…
- Прости, - перебил я и поднял свою рюмку. – Сначала выпьем, Ю-ю. Salut c'est encore moi!

Мы выпили. Я заметил, как на личике Ю-ю проступил румянец, а взгляд её карих глаз сделался и мягким, и снисходительным, и волнующим… Она покачнулась – или мне это только показалось – и подалась вперёд. Официантка… Моя любимая официантка Ю-ю… Сейчас она была просто любимой, и я крутил с ней роман – короткий тревожный странный – за столиком на двоих.

- Ты не должен бросать кино! – неожиданно вспыхнула она и ударила кулачком по столу.
- Что?.. – я настолько опешил, что машинально достал из пачки сигарету, хотя ещё не скурил предыдущую. – Сударыня, да вы пьяны…
- Ты – моё кино. Ты – кино, которое никто никогда не снимал; ты – кино о человеке…
- Кино, в котором едят руками, - встрял я.
- Так вот я думаю, если ты ешь руками на глазах у всех, то… это флирт. Ты флиртуешь. С каждой, с любой…

А ведь мы, действительно, расстались. Только сейчас в полной мере осознал эту потерю… Или, таково своего рода, обретение? Больно, что любовь была впроголодь – семь лет без права на будущее. Может быть, я оказался в чём-то неправ вчера; может быть, она где-то оступилась, но теперь совестить меня за то, что я – семейный человек, по меньшей мере, неразумно, неправильно…

Все эти годы она первоклассно справлялась с моими пьяными выходками; она терпела моих бесчисленных поклонниц; она мирилась с моим дрянным нравом… Мы расставались навсегда тысячи раз, но вновь и вновь обретали друг друга – вопреки всему… Что же случилось вчера?..

p.s.: Песню, под которую я танцевал для неё, наверное, забыть не смогу, как не смогу забыть этого странного прощания в день рождения её новой жизни… Без меня.

p.p.s.: Паникёр, твою мать. Помирились мы… без четверти семь.

Вчера мы танцевали в последний раз.

Всё когда-нибудь заканчивается, и часть моей жизни закончилась на тебе… В преддверье ночи 18 декабря. Я расстался с тобой за мгновение до того, как мы стали чужими. Кажется, это был твой день рождения; семь лет я о нём забывал, а вот теперь не забуду. Fun.

p.s.: Моя любовь не отличала тебя от тысяч других… И я был неправ только в том, что ты не знала об этом.