- Постарайся жить так, чтобы улица оставалась на улице, - произнёс Икар Игнатьевич в завершении очередных наставлений. – Не тащи в свой дом всякое дерьмо. Возвращайся домой всегда тем, кем уходил.

Как только ты оказываешься в центре внимания, ты перестаёшь видеть себя со стороны… И это страшно. […] Я никогда не вернусь в то время, когда мне было всё равно, с кем спать и что называть любовью. […] Помните, что я говорил всякий раз, когда пилотировал вертолёт? Нет ничего проще, говорил я. Вы смеялись. Всё верно… Я просто «не умел» ходить, учитель – спокойно, уверенно ходить…

(Из моего письма учителю на вопрос о том, как я жил все эти годы, что мы не виделись).

- Где мы? – вполголоса спросил я, оглядываясь по сторонам.
Обветшалые серые колонны в скудном вечернем свете, казалось, вибрировали, стряхивая шелуху краски. Желтоватые окна напоминали засаленные стенки аквариума. Под ногами скрипело стекольное крошево, смешанное с песком и бетонной пылью. Повсюду валялась заржавевшая арматура.
- Это цех, - ответил Шипилов. – Завод не работает уже много лет. Так что располагайся.

- Как зажечь свет?
- Здесь нет электричества. Зато есть матрац, а больше тебе ничего не понадобится. Ты будешь приходить сюда только на ночлег.
- Мне понадобится пистолет. Крыс отстреливать.
- Крыс тоже нет.
- Правильно. Они сдохли бы от тоски.
- Скорее, с голоду.
- Не всё ли равно…

Как ни странно, но я очень быстро освоился в этом временном пристанище и даже смог полюбить его. Возвращаясь с тренировок в свой цех, я как будто каждый вечер возвращался домой, чувствуя себя хозяином целого острова. Если не удавалось заснуть, я развлекался тем, что делал записи мелком на стенах или на полу – иногда это были стихи – рисовал карикатурных человечков и строил из спичек башни, которые потом сам же и сжигал. По утрам, едва открыв глаза, я видел сквозь обнажившийся местами каркас крыши, проблески неба. В то время я набирался жизни, наверное, как никогда, потому что в ней не было ничего лишнего.

- Взгляни вон на того молодого человека, - произнёс Икар Игнатьевич, кивнув в сторону парня в синем вельветовом пиджаке, сидящего за соседним столиком и читающего меню. – Что ты можешь о нём сказать?
- Ему около двадцати пяти, иногородний, читает меню не для того, чтобы спросить себе обед, - ответил я, - Скорее всего он не голоден, зашёл убить время, закажет кружку пива… Проторчит здесь с полчаса и уйдёт.

- Ещё…
- Пройдёт несколько метров, начнёт переходить дорогу и попадёт под машину. Всё. Конец. Так что лучше бы ему было всё-таки поесть.
Икар Игнатьевич вопросительно посмотрел на меня исподлобья и неободрительно покачал головой.
- В чём дело? Я бы на его месте подзаправился.
- С чего ты решил, что он не голоден? – спросил Икар Игнатьевич.
- О-па! Ну, вы даёте, подполковник! – воскликнул я. – Вас ничуть не тронуло, то, что несчастного насмерть собьёт машина раньше, чем мы покинем это кафе, но удивило моё предположение, что он не голоден?!
- Подойди к нему, - велел тот. - У тебя семь минут, чтобы помочь парню сделать заказ.
- Обалдеть! Первый раз буду уговаривать покойника отобедать!

С торжествующим видом я вернулся за наш столик через десять минут.
- Удивительно, как быстро может проголодаться человек, думая, что скоро умрёт.
- Ты опоздал, - ответил Икар Игнатьевич, постучав указательным пальцем по стеклу часов. – Опоздал на три минуты.
- Бросьте! Три минуты – это ещё не опоздание, - запротестовал я. – Хотите знать, что он заказал? Суп с клёцками, гуляш из говядины, чашку какао и два пирожных! Вот это аппетит! Правда, гуляш и пирожные придётся оплатить мне. Наш труп оказался нищ, как церковная крыса.

- Объясни теперь, чему ты так веселишься? Ты опоздал на три минуты.
- Да бог с вами, подполковник! Он, действительно, не голоден – это раз. У него денег в кармане только на половину трапезы – это два. Наконец, он не сразу согласился доставить мне удовольствие заплатить за гуляш и пирожные – это три, – я был не на шутку рассержен. – Три минуты, подумаешь! Возможно, что именно эти три минуты спасут ему жизнь. Потребуется время, чтобы проглотить такой обед. Неучтённое время, за которое его машина проскочит, и они попросту разминутся.

Я замолчал. Мимо нас к столику нашего парня прошла официантка с дымящимся подносом. В моём представлении это был не просто суп с клёцками, а, можно сказать – дар Николая Чудотворца.

- Кстати сказать, Икар Игнатьевич, мы даже успели подружиться.
- И ты веришь в такую дружбу?
- И да, и нет, - ответил я. – Дружба – странная штука. Сейчас мы друзья, и, допускаю, будем оставаться друзьями, пока тот наедается. А потом, кто знает?.. Предаст и глазом не моргнёт. Нет, уж… К дружбе лучше относиться, как к увлечению; с лёгким трепетом, без душевных стараний.

Вспомнились слова моего дорогого Икара Игнатьевича, который сказал однажды за рюмкой коньяку: «Может так произойти, что ты станешь близким человеком для людей, совершенно незнакомых тебе. Они будут писать, звонить, просить о помощи, искать встреч… Может так произойти, что в какой-то момент их окажется много, слишком много». Я тогда слушал его в пол-уха, отмахивался и пил за двоих… «Может так произойти, что это будет проявление доверия и любви, - говорил он. – Не отвечай никому. Иначе…»

- Иначе – что? – спросил я, проглотив свой коньяк.
- Иначе тебе конец. Ты дашь им надежду… А с надеждой бороться будет уже бессмысленно.

- Икар Игнатьевич, позвольте мне записать наш сегодняшний разговор… - произнёс я, живо представляя себя, сидящим уже через четверть часа в уличном кафе за рюмкой коньяку или бренди, с карманным блокнотом и авторучкой, любезно одолженной мне официанткой. – На память.
- На память?.. – удивился он, взглянув на меня поверх массивных очков своими ясными полными необычайного мальчишеского озорства глазами. – Что ж я такого сказал?
- Ничего особенного, - отмахнулся я. – Но может так статься, что ваши слова когда-нибудь спасут мне жизнь.

Пятнадцать минут спустя…

- Бутылку самого лучшего коньяку и две рюмки, - попросил я, подошедшую официантку.
- Две рюмки?
- Да-да, для меня и моего товарища.
Девушка удалилась и вскоре принесла пару рюмок и бутылку Курвуазье. Для закусочной, в которой с мухами боролись свёрнутой газетой, это, надо думать, был, действительно, лучший коньяк – настоящая роскошь на островке нищеты.
- И ручку… Могу я спросить у вас ручку? Конечно, с возвратом. Но не ранее, чем опустошу бутылку.
- Оставьте себе, - сказала та, достав из кармана передника ручку с прозрачным колпачком. – А ваш товарищ?.. Он подойдёт позже?
- Он уже здесь, сударыня, - ответил я, кивнув в сторону пустого стула. – Мне достаточно поставить лишнюю рюмку и вообразить напротив себя доброго товарища, чтобы ощутить его присутствие.
Я наполнил обе рюмки на глазах у изменившейся в лице официантки, поднял свою и произнёс:
- Salute salve! Будьте здоровы, Икар Игнатьевич.

p.s.: С тех прошло без малого пять лет. Мой блокнот исписан от корки до корки. А на месте закусочной теперь символ пресловутого благополучия – заправочная станция.

- Бей первым. Всегда бей первым – прав ты или неправ, неважно. Тебе зачтётся, - сказал Анатолий Петрович. – И забудь о лице. Не думай о том, как ты выглядишь. В такие моменты наружность уступает нутру.
- Что-нибудь ещё, полковник?
- Не бойся получить удар… Это половина успеха.
- Я и не боюсь.
- Но запомни, что бы ни случилось с тобой, когда всё закончится, ты непременно должен сам встать на ноги. Сам…

p.s.: Разговор десятилетней давности сегодня снова актуален для меня. Обстоятельства, мать их… Только теперь всё представляется немного иначе. Как сражаешься, так и любишь, а как любишь – так и живёшь.

- Тебе придётся забыть, кем ты был до сегодняшнего дня и начать новую жизнь, чтобы узнать, кто ты на самом деле, - произнёс Анатолий Петрович, подбрасывая хлебные крошки воробью, прыгающему около нашей скамейки. – Чудесная осень, и совсем не холодно, главное – с утра хорошенько заправиться и одеться по погоде…
- А кем я был, полковник? И кем может приходиться сам себе человек, у которого в одночасье отняли всё, чем он жил? – спросил я.

- Однако ты жив, что само по себе уже неплохо, - ответил он, разламывая очередную булку.
- Неплохо?! – я вдруг почувствовал внутри себя нарастающее негодование. – Меня как будто и не было никогда – вот, что я думаю. Поэтому и забывать нечего.
Анатолий Петрович молча подкармливал воробья, которого я уже начинал ненавидеть – без причины, просто потому что в этот момент только ненависть казалась мне сестрой милосердия. Ненавидеть полковника я не мог.
- Тем лучше, – отозвался он и неожиданно развернувшись, хлопнул меня по больному плечу.
Я взвыл, мигом забыв про воробья, про ненависть, про проклятую булку – перед глазами рассыпались мириады золотистых искр, как от костра, в которое швырнули полено.
- Больно? – спросил полковник.
- Нет, - отрезал я. – Ни чуть не больно.
- Стало быть, больно, - он снова вернулся к своему воробью. – Это хорошо. Боль – твой союзник, если научишься управлять ею.
- Вы же сейчас не о моём плече беспокоитесь, верно?
- Славный малый, - Анатолий Петрович кивнул в сторону воробья. – И постоянно начеку. Я кормлю его сладкой булкой, а он всё равно осторожничает…
- Что вы пристали к воробью!? – возмутился я. – Это всего лишь маленькая глупая птица. Воробей, тоже мне!
- Начнём с завтрашнего утра, - произнёс он и поднялся, оставив мне кусок булки.
- Что начнём?
- И сделай одолжение – пропусти завтрак, – сказал Анатолий Петрович и зашагал по аллее.

- Сколько тебе лет? – спросил Анатолий Петрович, присев на край больничной койки, казавшейся слишком большой и роскошной для человека, потерявшего всякий интерес к собственной жизни.
- Я не знаю, – мне не хотелось говорить, не хотелось слушать, не хотелось отвечать на дурацкие вопросы. Я с удовольствием бы повернулся спиной к миру, если бы это сделало меня глухонемым. Но сейчас миром был он, Анатолий Петрович, а то, к чему я стремился – стеной, выкрашенной в грязно-розовый цвет.

- Не помнишь?
- Я же сказал, что не знаю, – отрезал я и развернулся к стене, поджав под себя ноги – ребёнок-позёр – апельсины с грохотом набивных мячиков попадали на пол.
- Восемнадцать, - произнёс он. – Тебе восемнадцать.
- Всё равно, сколько. Пусть будет восемнадцать, – отозвался я. – Пусть будет всегда восемнадцать.
- Сейчас это немаловажно. Итак, почему ты стрелял?
- Что значит, почему? – меня больше удивило то, как он вдруг обратился ко мне. В этом было что-то издевательское, сочувствующее и подкупающее одновременно. – Я сделал то, что считал нужным. Вы бы на моём месте поступили иначе?
- Точно так же.
- В чём же разница?
- Я не стал бы жалеть себя.
- Вы бы убили. Я – только покалечил. Вот в чём разница, – ответил я, всё ещё оставаясь в тылу своей стены. – А потому и не стали бы жалеть себя.

- Я бы не стал жалеть себя в любом случае. Терпимость по отношению к врагу, порой куда более действенна, чем мы можем представить, - произнёс он и положил руку мне на плечо, как бы предлагая обернуться.
- Терпимость? Да что вы такое несёте? Терпимость… - в тот день я впервые в жизни услышал слово «Терпимость», которое для меня граничило с губительной вежливостью, с усердным подхалимством жертвы, стремящейся задобрить неизлечимую болезнь, смерть, которой мог оказаться и человек.
- Теперь тебе грозит тюрьма, – сказал Анатолий Петрович.
- Лучше бы мне грозила могила.
- Снова жалеешь себя?
- Нет. На это я не способен.
- Другой разговор! - ему удалось развернуть меня и заставить слушать…

p.s.: Всякое моё возвращение в прошлое, живущее в воспоминаниях одним днём – это, наверное, попытка простить самого себя, освободиться от чувства вины, что возможно лишь при счастливом стечении обстоятельств – […] – назовём это так.

- Обзаводиться семьёй только ради того, чтобы рядом был тот, кто в старости подаст стакан воды? – запротестовал я. – Вздор. Уж лучше я потрачу на поиски любви всю жизнь или умру от отчаяния в расцвете лет, но…
- Что ты знаешь об отчаянии!? – Икар Игнатьевич всегда чуял, в какой момент нужно перебить спорщика, кем бы он ни был, чтобы ещё больше заморочить голову, а преподать это так, будто ты сел в лужу по собственной неосторожности. Первоклассный нюх собеседника у него сохранился до сих пор.

В то время об отчаянии я знал немного, и если начистоту – только понаслышке. К своим двадцати двум годам всё, что я успел пережить – развод родителей, изнасилование, смерть любимой собаки – исчислялось тревожными минутами отрочества и не имело никакого отношения к отчаянию. Скорее наоборот – подобные ранения тренировали дух, закаляли тело и заставляли всякий раз бросаться через собственное взросление смерти наперерез – они заставляли жить пуще прежнего. Вежливость пули, когда ты только задет, но не сломан и не убит, в сравнении с этим – солдатская шутка или старый анекдот – промах смерти как приключение, которое переспишь и не вспомнишь.

- Мне не нужен сосед по одиночеству. Для этого уже есть футбол и болельщики. Мне нужен человек, с которым я день ото дня буду становиться лучше, человек, которого я буду любить всю оставшуюся жизнь…
- А как насчёт стакана воды?
- Пусть это будет стакан водки.

p.s.: Стоит ли говорить о том, что теперь я боготворю свою любовь, свою семью… И я не устану повторять – в болезни и здравии – мне очень повезло в этой жизни.

- Икар Игнатьевич, сердечный! - с нарочитой иронией простонал я, отсалютовав на прощанье конвою. - Вы моя свобода!
- Тебе известно, что говорят о таких, как ты, срамник эдакий? - спросил тот, дав мне убедительный подзатыльник.
- Я в браслетах опасен вдвойне.
- Гордишься или констатируешь?

Вполголоса…

Мне всё равно, что люди подумают.
Я влюблён. И это многое объясняет.

Полковник прибыл без предупреждения – с проверкой, конечно. К счастью, я был дома и выглядел прескверно – бледный, худой, трезвый. В общем, сдутая шина. Или нет… Приведение в бандане.
- Здравья желаю! – выпалил я и вытянулся в струнку, стараясь незаметно придерживать и без того уже приспущенные джинсы. Я люблю элегантную небрежность во всём – даже, если это последняя вещь в моём скарбе, что тут поделать…

- Ладно-ладно… - отмахнулся тот и, продвигаясь через домашний бардак, прошёл в кухню. Странное дело – все, кто приходят ко мне, прямиком направляются именно в кухню – мою маленькую Индонезию. – Как самочувствие бойца?
- Иду на поправку, полковник. – ответил я, попутно указав Джерри Ли на место. – Думаю, с понедельника возобновить тренировки…
- Вот чумной… С твоим-то коленом? – усмехнулся тот. – С твоим-то сердцем…
- Разрешите сплясать тарантеллу?! – воскликнул я, забыв про джинсы. – А за сердце вы не тревожьтесь… Я просто влюбился, только очень-очень сильно. Влюблённость, полковник, это, как пуля со смещённым центром тяжести – сердце в клочья – вам ли не знать.
- Отставить – влюбился! С тобой же, что не беда – то влюблённость…
- Влюблённого человека здоровым не назовёшь. Но что здесь плохого? По большому счёту, влюблённость – это всё, что у меня есть. – я был готов защищать своё чувство так, словно от него зависела моя жизнь. - Послушайте, вы правы – я в беде… - я влюблён. И я бесконечно счастлив.
- Она знает? – неожиданно спросил полковник.
- Обо мне? Конечно… - я не на шутку смутился.
- Всё знает? – он насупился так, будто принялся решать сложнейшую задачу, где единственно верный ответ – неизвестное.
- Она знает, что я влюблён в неё… Стало быть – она знает всё.
- Ох-хо-хох… Плохо дело… - вздохнул он, смерив меня отеческим взглядом. - Ты безумен. Ты слишком раскрыт… В конце-концов ты сильно рискуешь. Если бы ты только дорожил жизнью так, как дорожишь своим чувством…
- Представьте себе волшебные весы истины… На одной чаше – жизнь, на другой – любовь… Верьте мне, равновесие всё испортит. – произнёс я, и помолчав, закончил, - Мне просто нравится быть самим собой. Хотя порой это несовместимо с жизнью.