Похоже, что только теперь я начал в полной мере осознавать возраст своего сердца; он исчисляется не годами, но событиями, происходящими в моём сердце с тех пор, как оно впервые наполнилось смыслом и перестало быть глупым пустым и крепким.

Это осознание загадочным образом перекликается с моим сравнительно недавним сном в ночь на пятницу…

Надо отвлечься.

«Как скоро я заметил, что прекрасные грезы мои разлетаются, я сказал себе, что не стоит создавать новые; гораздо лучше, подумал я, приучить себя обходиться без них. Попробовал — и походил в это время на пьяницу, старающегося понемногу отвыкать от вина; труды мои не были бесполезны, и вскоре прошлое представилось мне просто программой незначительных и весьма обыкновенных похождений... Предупреждаю вас, что я не тот, каким был прежде: и чувствую, и говорю иначе, и Бог весть, что из меня еще выйдет через год.
Моя жизнь до сих пор была рядом разочарований — теперь они смешны мне, я смеюсь над собою и над другими…»
[М. Лермонтов; из письма г-же Лопухиной

От себя добавлю:
Иногда случается так, что мало – поступить правильно. Надо ещё найти в себе мужество не сожалеть об этом.

К чертям собачьим ваши sms (блядь, я отключу услугу); мне лица нужны… Лица и голоса. Хотите понять моё состояние? Это просто. Попробуйте проделать вот что: положите свою руку на разделочную доску и что есть сил, вонзите кухонный нож в раскрытую ладонь так, чтобы лезвие прошло непременно насквозь – через все ваши материи – до дерева, впитавшего кровь убитого животного. А я посмотрю…

p.s.: Сегодня напьюсь, а с утра – в спортзал.

Видел сегодня по-настоящему страшный сон. Это даже трудно назвать сном. Путешествие по памяти что ли…
Чечня. Я в плену у боевика. Его лицо мне знакомо. Мы постоянно перемещаемся. Оказываемся в доме его родственницы, похоже, что – сестры. Второй или третий этаж. Она почему-то помогает мне бежать – открывает окно… Вылезаю, встаю на узкий бортик, прижимаюсь спиной к стене, смотрю вниз… Нет, слишком высоко.

Появляется «чех», лезет ко мне с ножом и проклятьями. Я отчётливо понимаю, что это мои последние минуты жизни, а такие моменты всегда предполагают и последний… шанс. Я также подозреваю, что ему что-то нужно от меня, потому что, я ещё жив. Включаю «дурака» - блеф и самообладание – обещаю ему чёрт знает что… Срабатывает. Мы снова у его родни, но уже во дворе другого дома – за длинным обеденным столом под открытым небом. Меня кормят лепешкой, козьим сыром и черемшой. Я почти спокоен, жую, думаю о побеге.

«Чех» наклоняется ко мне и доверительным тоном произносит: «Хочешь, покажу кое-что?». Показывай, - отвечаю. Есть, спать потом сможешь? - спрашивает. Почему бы и нет? Смогу, - говорю. Мы идём на задний двор, а там… Закапывают в землю живьём – в положении стоя – двух светловолосых девочек, лет по двенадцать-четырнадцать.

В этот момент я проснулся… Было уже утро, девятый час… Захотелось выпить и сунуть голову в ведро со льдом.

Я уже не вспомню, по какой причине разболелось сердце вчера, и почему так тяжело было на душе сегодня… Неважно. Время повернуло на ночь.

Пересматриваем первый сезон сериала «Её звали Никита». Для меня этот сеанс - с перекурами на рюмку вискаря - всё равно, что сеанс у личного психоаналитика. И ещё… Я в полной мере осознал тот факт, что очень соскучился по оперативной работе. Да, очень.

p.s.: А сентиментальность, романтику и прочую юношескую дурь вышибали из меня, если не прикладом, то коленом. Спасибо, вам, Анатолий Петрович, Икар Игнатичь. Вы оба были правы: излишние переживания – самообман и верное зло.

Звонок на сотовый с незнакомого номера застал меня – навьюченного пакетами с подарками – в дверях лифта; я только что покинул один гостеприимный дом.
- Говорите, - отозвался я и нажал на кнопку первого этажа.
- Привет… - произнесла девушка, в голосе которой слышались и печаль, и безразличие.
- Привет.

- Почему ты от меня скрываешься? – спросила она.
- Скрываюсь?.. Я?..
- Это же твой ребёнок. Как ты можешь так поступать?
- Сударыня… Какой ребёнок? – опешил я.
- Наш. Мальчик…
- Прости…
- Я же говорила тебе – у нас будет мальчик. Твой сын…

В этот момент лифт вздрогнул – а вместе с ним и моё сердце – и остановился, но двери не открылись.
- Так он ещё не родился?
- Да что с тобой? Через пять месяцев… - вздохнула она. – И почему вдруг - «сударыня»? Раньше ты называл меня просто «детка».
- Детка?! – я решительно не понимал, что происходит. – Ни одну свою девушку я никогда не называю «деткой»! Если только не рассержен.
- Ни одну свою девушку!? – тональность её голоса переменилась. – Как легко ты это говоришь… Сволочь. Мерзавец. Кобель.
- Боюсь, вы приняли меня не за того кобеля, - ответил я.

Барышня, как выяснилось, ошиблась номером. Или произошёл какой-то сбой связи… А мой голос, пока я находился в застрявшем лифте, видимо, напоминал голос того «кобеля». Поначалу я думал, что этот звонок - дурацкий розыгрыш; мне часто звонят незнакомые девушки с неизвестных номеров.
Расстались мы со смехом…

- С наступающим вас…
- С наступающим.

p.s.: Как странно порой бывает подстроена эта жизнь… Подходил к дому друзей – увидел у подъезда гроб нежно-голубого цвета и микроавтобус с надписью «Ритуал». Возвращался – застрял в лифте с чужим, ещё не родившимся сыном…

Однажды я стоял на крыше под проливным дождём в чужом плаще на голое тело - ирония любви! - понимая свою красоту, свои лета и своё отчаяние. Она выбежала вслед за мной - босая, в цветастом халате - и сказала: «Останься…» Я принялся пританцовывать что-то - без аккомпанемента - наверное, вальс. Она предложила мне себя и сигарету…
- Давай уедем на край света прямо сейчас…
- Нам некуда ехать, - ответил я. – Мы уже на краю.

И всё, что не случилось - на верхотуре счастья все равны - теперь как будто бы неважно. Но между нами пролегла целая жизнь…

Вы настолько правы, что напугали меня…

Ты полюбишь меня. Полюбишь мой запах работы, бензина и рома. Полюбишь мою привычку выходить за сигаретами среди ночи и возвращаться в постель на рассвете следующего дня. Полюбишь моё тело и мои шрамы.
Ты уже любишь. Ты любишь не так, как любят все… Ты любишь то, во что веришь.

Не знаю, сколько я простоял под душем, опершись ладонями и лбом о тёплую кафельную стену, позволяя струям воды хлестать себя по плечам, но только понимал, что непременно должен избавиться от этой распроклятой тяжёлой, нашедшей на меня, утренней дрёмы и обрести человеческий вид. Пар сгущался, становилось трудно дышать, в голове начали возникать причудливые картины, похожие на творчество возбуждённого шизофреника, сквозь которые красной линией проходила как будто вся моя жизнь…

Я вышел из ванны, накинул на влажное тело рубаху и закурил в приоткрытое в кухне окно. Полегчало. Весь снег в Европе, - подумалось мне. – Надо в Европу, за снегом… Я хохотнул; в моих силах изменить ход любой истории любви и болезни, а переживаю за снег. Сердце, на котором однажды бог отдохнул, дрогнуло, точно от выстрела – пошатнулся, прикрыл глаза, размял ладонью левую сторону груди – жить, надо жить и любить с жизни прямо сейчас, не жалея себя, не размениваясь на программы теле- и радиопередач, не мельча в поступках и словах; надо Быть.

Любовь – самый верный способ запятнать хорошую репутацию и при этом сохранить безупречный вид.

Тело бредит сексом, сердце болит, голова отказывает… Напеваю под гитару «подмосковные вечера». И к тому же я очень злой сейчас до фисташкового мороженого… - я машинально взял со стола портсигар, открыл его и снова закрыл. – Вот так вечер-вечерок. А ведь только что я был, пусть и гадательно, но в двух шагах от величайшего открытия – мне как будто на миг показалось совершенно новое знание… Или это просто чистое минутное помешательство?.. Впрочем, что упущено мной, то не было моим.

Люди, которым приходится жить исключительно за счёт собственного воображения, чтобы оставаться в реальности, порой опасны – люди без лица. Они хуже пьяниц, поэтов и долгожителей. С ними ни о чём невозможно договориться. Один из них однажды едва не пристрелил меня. Вилка спасла – случайно упала с обеденного стола за мгновение до выстрела… Наверное, я должен был бы с того дня носить её на шее, точно оберег…

p.s.: Однако в своих снах они пишут углём на белых заборах: «Колумб жив». И с этим не поспоришь…

Воскресная усталость ещё с вечера заняла окрестности сердца – хватило сил лишь принять перед сном тёплую ванну и рюмку пряного золотого рома «Капитан Морган». Обычно такое согревание души и тела действует успокаивающе – расслабляет и укачивает, позволяя отчалить в синеватые покои ночи, может быть даже в рай. Не помогло – усталость проснулась вместе со мной… Значит, надо было напиться по-настоящему и ополоснуться ледяной водой – вот тогда бы мне спалось, как на освящённом облаке.

Вся надежда на милость случая, что по отношению к предстоящей работе в тире, звучит, по меньшей мере, кощунственно.

Добродетель не приходит одна. Я становлюсь суеверным, ранимым и сентиментальным. А на моей чувственности можно нагреть руки. Расплакаться, какой чудесный тревожно-беспокойный ребёнок – заветная мечта вселенского платонического материнства!

Зато с душой небритого ирландца полный порядок. Завтра я намерен задать городу перцу. Шабаш, пацаны. Время умилостивить судьбу доброй выпивкой.

- На Старую Басманную… - спросил я водителя первой же попутки, что остановилась на мой оттопыренный большой палец. За рулём сидела огненно-рыжая китаянка с перламутровым ртом и кукольными глазами. Как позже выяснилось, с исконно китайским именем – Настя.
- Три сотни! – выпалила та и улыбнулась так, будто я стоял перед ней, в чём мать родила. – С вас три. Это в два раза меньше, чем с остальных. Но вы мне нравитесь…

Я прыгнул на переднее сиденье, и мы покатили в направлении центра – в сторону солнца, навстречу шумной всепобеждающей московской весне. И как-то сами по себе вспомнились вступительные кадры «Покровских ворот». Я решил, что с завтрашнего дня пересяду на мотоцикл. Что ж, три сотни за автомобильную прогулку по любимому городу – это вполне разумно, - подумалось мне. К тому же, я не спешил в контору на взмыленных конях, а наслаждался жизнью на ходу в своё удовольствие – я ехал за деньгами.

- Где я могла вас видеть? – неожиданно спросила китаянка, красноречиво взглянув на меня исподлобья. – Я точно уже видела ваше лицо…
- Если бы я был в тёмных очках, вы бы сразу меня узнали, – отшутился я. Как раз тот случай, когда не было ни малейшего желания болтать о всяческих пустяках, тем паче, завязывать пятнадцатиминутное знакомство – от светофора до светофора, но девушка придерживалась иного настроения. Ей нужен был полный бак и мимолётный флирт.
- Скоро свадьба? – хохотнула она, грубо взяв вправо. Такое обращение с, забранным кожей, рулём дало бы фору хорошему стриптизу у шеста – та же ловкость, те же линии, тот же захват.
- Простите… - растерянно вымолвил я.
- Я спросила, скоро ли ваша свадьба.
- Меньше, чем через месяц…
- Так и знала. – ответила девушка и, подмигнув, улыбнулась.
- Читаете газеты? – отозвался я.

- Нет. Просто, это видно, - она кивнула моей макушке, бессовестно проскочив на красный свет. Ей была к лицу всякая бессовестность. – У вас золотисто-бриллиантовое свечение над головой, радужный нимб, какой появляется только у счастливых влюблённых. Я его отчётливо вижу.
- Вы сейчас серьёзно говорите? – насторожился я. – Возможно, что вы попались на шутку солнца…
- Ни в коем случае! Вы счастливый человек, и вам очень в жизни повезло, - минуя затор у Ленинградского вокзала, мы выскочили на встречную полосу. Роскошный обгон трёх сонных легковушек едва не стоил нам столкновения с поливочной машиной. – Я права?
- Правы стопроцентно, сударыня. Но если вы и дальше намерены пилотировать автомобиль подобным образом, боюсь, над моей головой взойдёт нимб совсем иного происхождения.
- И какого же?
- Нимб идиота, который по неосторожности своей ошибся попуткой.

Китаянка уставилась на меня с тем потерянным изумлением на лице, с которым женщины берут вынужденный тайм-аут, оказавшись перед незнакомцем в неловкой ситуации – скажем, шумно испортив воздух в лифте – дорога, казалось бы, перестала её интересовать. И если бы в следующее мгновение я не перехватил руль, мы бы врезались в дорогостоящую задницу впередиидущей иномарки. Чёрт подери, надо пересаживаться на мотоцикл, чёрт-чёрт-чёрт… - мысленно выругался я.

- Позвольте полюбопытствовать, где вы раздобыли права? – спросил я.
- Права? Их нет…
- Чудесно! – её искренность убила меня. – Мне повстречалась рыжеволосая китаянка по имени Настя, которая превращает вождение в полетевший аттракцион, даже не имея прав!
- А раньше вы жили как-то иначе? – парировала она.
- Раньше… Гм… По-разному жил. Однако с тех пор, как ношу подвенечный нимб, стараюсь дорожить всем, что преподносит мне моя жизнь – последняя долгожданная жизнь.

Вы танцуете твист? Да, Вы! Или Вам не знакомо хрупкое очарование 60-х – выходи за меня - квинтэссенция эротики? Я – танцую. Признаюсь, я танцую всё – и твист, и комедию, и даже Вас. Правда, всё чаще обстоятельства вынуждают меня практиковаться в бильярде. Предпочитаю русский – зелёное сукно, треугольник, мелок… Кто разбивает, тот и ведёт. Напоминает тактику серийного самоубийцы, не правда ли? О, нет-нет… Тирания молодости в наручниках и голышом – сегодня не останусь – невеста в шляпе! Дождь, спальня, ревность – партия! – и ром.

И не пытайтесь поймать меня на кокаиновой диете. Всё блажь… И легковерный сон.

С левой стороны груди, чуть ниже области сердца, точно меж рёбер… Целуй моё слабое место, целуй – это делает меня твоим рабом. Вся жизнь с тобой – тугие путы простыней… Я схожу с ума и теряю равновесие, и становлюсь гением, и вижу покои господа… Будь Евой со мной…

Oui, oui, je connais, je n'ai pas raison, mais je ne peux pas rester avec toi... Мой ангел…

- Кыш! – прикрикнул я на детвору, облепившую мой мотоцикл, как воробьи лакомство. Залитый лучами полуденного весеннего солнца и окружённый беспечными детьми агрессор «Хонда» казался золотой лошадкой, отбившейся от парковой карусели. «Надо ехать», - подумалось мне, но в тот же миг по коже пробежал бодрящий холодок: чуть поодаль стояла и, видимо, уже с какое-то время наблюдала за этой вознёй Наташа, та самая - женщина на мосту – героиня одной из моих ноябрьских записей – стояла, как ни в чём не бывало. И улыбалась.
http://o-jeremie.livejournal.com/313366.html

- Вот так встреча! – воскликнул я и махнул ей рукой, будто давней приятельнице – далёкой и близкой одновременно. Она нерешительно подошла – с какой-то виноватой опаской, но лицо всё же озаряла спокойная, лишённая вынужденной любезности радость. – Одинокие прогулки и мосты остались в прошлом?
- Осенью я снова вернусь в ту ночь, на тот же мост… - ответила она.
- Стало быть, вы не измените привычке запивать шампанским мысли о смерти? – спросил я, надевая перчатки. – Что ж, возможно, так легче жить…
- Удивительно… Откуда вам так много известно о жизни? – вымолвила Наташа. Её улыбка теперь несла в себе некую шуточную уловку, какой вооружаются женщины, если хотят запутать или замести следы неловкости.
- …О смерти. Жизнь успела поведать мне о смерти куда больше, чем все наши представления о ней – неразборчивые, воображаемые или приукрашенные.
- Жизнь?.. – переспросила она, позабыв на лице улыбку.
- Конечно. Что как не жизнь подтачивает в нас знание смерти? – ответил я, оседлав мотоцикл – «Надо ехать…»

- Добрый день. – произнёс я, зайдя под звон колокольчиков в зоомагазин, что расположен в двух шагах от моего дома. С собой у меня была небольшая подарочная коробка, расписанная уже по новогодней моде. Я снял с неё крышку и поставил на прилавок. – Скажите, вы узнаёте эту мышку?
- А что с ней?.. – спросила продавщица, потерявшись между радушием и подозрительностью.

Возвращаясь домой, я обнаружил под дверью своей квартиры коробку с бантом. Следы того, кто её принёс, ещё не совсем высохли – вероятно, прошло минут 10, но они уже не могли подсказать наверняка, кому принадлежали – женщине или мужчине. Я «разоблачал» сюрприз без всякого любопытства – жуя прежде приготовленный бутерброд с паштетом – поскольку давно привык к подобному способу проявления знаков внимания. Цветы, какашки, игрушки - vanitas vanitatum… Самым гламурным и дорогостоящим когда-то был гроб, который оказался чересчур просторным для меня. Для меня одного. На этот раз прислали мышь. Смерть в упаковке.

- Она мертва. – ответил я и огляделся. Справа находился пустой стеклянный контейнер, в котором ещё месяц назад жили мыши декоративные по 50 рублей.
- Сегодня купили последнюю… Возможно, это она и есть… - вымолвила девушка. – Но у нас только здоровые животные… А мёртвые возврату не подлежат.
- Понимаю. Вы не могли бы вспомнить, как выглядел покупатель?
- Покупательница… Она была… гм…
- Благодарю. Этого вполне достаточно. – перебил я и захватив коробку, собирался было уйти, но остановился в полуобороте. – У вас есть в продаже совки?
- Да, конечно… Совочки для уборки кошачьих туалетов – красненькие, зелёненькие, синень…
- Какая разница - дайте любой. – сказал я. Мне хотелось поскорее покинуть живую лавку, как дом, в котором кто-то недавно умер.
- Что вы собираетесь делать? – будто невзначай спросила продавщица, подавая весёлый совочек жёлтого цвета.
- Мышка погибла из-за меня. Я должен хотя бы похоронить её.

Я вёл за собой людей моей молодости – вас, любимые и верные, с кем пил или спал - по берегу моря… Это было студёное море, в мрачном безмолвии которого тонула поздняя осень – могила, приютившая вечность. Рядом семенила собака – её морда была мне знакома, но я не мог вспомнить ни одного похожего лица.

Корабли-колыбели, брошенные и перевёрнутые вверх дном рыбацкие лодки, скелеты деревьев ботанического сада поодаль – всё говорило об упоительной торжествующей скорби. Под ногами скрипела галька, в небе томилось бледное солнце, в голове звучал Шуберт…

( … )

- Рисуйте… - беззвучно, только губами обратился я к художнику. В этот момент ноги подкосились, будто внутри меня сорвался канатный плясун. Я рухнул в деревянный шезлонг… И умер.